Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Рассказ об аль-Амджаде и аль-Асаде

 

примечания в квадратных скобках [   ]

 

 

Тысяча и одна ночь. Сказки  
   Аллах великий наделил Камар-азЗамана от обеих его  жен  двумя  детьми
мужского пола, подобными двум светящим лунам. Старший из них был от  ца-
рицы Будур, и звали его царь аль-Амджад,  и  младший  -  от  царицы  Ха-
ят-ан-Нуфус, и звали его царь аль-Асад [248], и аль-Асад был красивей сво-
его брата аль-Амджада.
   И они воспитывались в величии и изнеженности и,  будучи  образованны,
научились чистописанию, наукам, искусству управления  и  верховой  езде,
так что дошли до высшего совершенства и до пределов красоты и  прелести,
и женщины и мужчины прельщались ими.
   И стало им около семнадцати лет, и они не покидали друг друга: вместе
ели и вместе спали, не расставаясь ни в какой час и ни в какое время,  и
все люди из-за этого им Завидовали. И, когда достигли они возраста мужей
и украсились совершенством, их отец, уезжая, стал сажать их поочередно в
помещении суда, и каждый из них судил людей один день.
   И случилось, по неизбежному велению и заранее назначенному приговору,
что любовь к аль-Асаду, сыну Хаятан-Нуфус, запала в сердце царицы Будур,
жены его отца, а любовь к аль-Амджаду, сыну царицы Будур, запала в серд-
це Хаят-ан-Нуфус, жены его отца. И каждая из женщин стала  заигрывать  с
сыном другой жены и целовать его и  прижимать  к  груди,  и  когда  мать
мальчика видела это, она думала, что это происходит от нежности и  любви
к детям. И страсть овладела сердцами женщин, и они прельстились  мальчи-
ками, и каждая, когда к ней входил сын другой жены, прижимала его к гру-
ди, и ей хотелось, чтобы он с ней не расставался.
   И когда эта страсть продлилась над ними и  они  не  находили  пути  к
сближению, обе женщины отказались от питья и пищи и расстались  со  сла-
достью сна.
   Вот однажды царь отправился на охоту и ловлю и приказал  своим  детям
сесть на его место, чтобы судить, каждому по дню, как обычно..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести восемнадцатая ночь

   Когда же настала двести восемнадцатая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что царь выехал на охоту  и  ловлю  и  приказал
своим детям сесть на его место, чтобы судить, каждому по дню, как  обыч-
но. И в первый день сел, чтобы судить, аль-Амджад, сын царицы  Будур,  и
стал приказывать, запрещать и назначать, и отставлять, и  давать,  и  не
давать.
   И царица Хаят-ан-Нуфус, мать аль-Асада, написала ему письмо, в  кото-
ром старалась смягчить и показать ему, что она привязана  и  влюблена  в
него, и поднимала завесу и осведомляла, что хочет его близости.
   И взяв бумагу, она написала такие созвучия: "От  несчастной  влюблен-
ной, печальной, разлученной, чья юность из-за тебя скрылась  и  чье  му-
ченье продлилось. Если бы я горе свое описала и ту печаль, что я испыта-
ла, и некую страсть переживала, и как плачу я и стенаю, себе сердце  пе-
чальное разрывая, и как заботы мои сменяются и горести не прерываются, и
как я от разлуки страдаю, с тоски и горя сгорая, - право, было бы  долго
в письме все это писать, и бессильны счетчики это сосчитать. Земля с не-
бом для меня тесна стала, и на других я надеяться и рассчитывать  перес-
тала, и к смерти близка теперь я стала, и ужасы кончины испытала, и  ве-
лико во мне пыланье и боль от разлуки и расставанья, и если б тоску свою
я описала, на это бумаги бы недостало, и от великих бед  и  изнуренья  я
скажу такое стихотворенье:
   "Коль стану описывать, какой я терплю огонь,
   Недуг и любовь мою, тревогу, бессонницу,
   Не хватит на всей земле ни свитков, ни перьев мне,
   Чернил не останется, бумага исчезнет вся".
   Потом царица Хаят-ан-Нуфус завернула эту бумагу в кусок дорогого шел-
ка, пропитанного мускусом и шафраном, и положила с нею  ленты  из  своих
волос, которые ценностью были выше денег, а затем она завернула все  это
в платок и отдала это евнуху и велела ему доставить платок царю аль-Амд-
жаду..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести девятнадцатая ночь

   Когда же настала двести девятнадцатая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что царица отдала платок с письмом евнуху и ве-
лела ему доставить его царю альАмджаду. И этот евнух вошел, не зная, что
скрыто для него в неведомом, а знающий скрытое управляет как хочет.
   И евнух, войдя к царю аль-Амджаду, поцеловал перед ним землю и  подал
ему письмо, передав ему поручение, и царь аль-Амджад взял платок и  раз-
вернул его и увидел бумажку, которую раскрыл  и  прочитал,  а  поняв  ее
смысл, он узнал, что у жены его отца перед глазами измена и она обманула
его отца, царя Камар-аз-Замана.
   И царевич разгневался великим гневом и стал порицать женщин за их де-
ла и воскликнул: "Да проклянет Аллах женщин-обманщиц, которым  недостает
ума и веры!" - а затем он обнажил меч и сказал евнуху: "О злой раб, и ты
носишь письма, заключающие измену жены твоего господина!  Клянусь  Алла-
хом, нет в тебе добра, о черный по цвету и по странице твоих грехов [249],
о гадкий по внешности и по гнусной природе!"
   И он ударил его мечом по шее и отделил ему голову от тела. И платок с
тем, что в нем было, он положил за пазуху. А потом он вошел к своей  ма-
тери и сообщил ей о том, что произошло. И стал ругать и  бранить  ее,  и
сказал: "Все вы одна сквернее другой! Клянусь великим Аллахом, если бы я
не боялся нарушить пристойность по отношению к моему отцу,  Камар-аз-За-
ману, и брату, царю аль-Асаду, я бы наверное вошел к ней  и  отрубил  ей
голову, как я отрубил голову ее евнуху". И он вышел от своей матери, ца-
рицы Будур, в крайнем гневе.
   А когда до царицы Хаят-ан-Нуфус дошел слух о том, что сделал  царевич
с ее евнухом, она стала ругать его и проклинать и задумала  против  него
козни. А царевич альАмджад провел эту ночь больной от гнева, огорченья и
раздумья, и не были ему сладки ни еда, ни питье, ни сон.
   Когда же настало утро, его брат, царь аль-Асад, вышел и сел на  прес-
тол своего отца, царя Камар-аз-Замана, чтобы судить людей (а  его  мать,
Хаят-ан-Нуфус, сделалась больна, услышав, что царь аль-Амджад убил евну-
ха). И царь аль-Асад, воссев в этот день для суда, судил и был  справед-
лив и назначал и отставлял и приказывал и запрещал и жаловал и оделял, и
просидел он в помещении суда почти до захода солнца.
   А царица Будур, мать царя аль-Амджада, послала за одной  старухой  из
злокозненных старух и высказала ей то, что таилось в ее  сердце.  И  она
взяла листочек, чтобы написать послание царю аль-Асаду, сыну ее мужа,  и
посетовать на силу своей любви к нему и страсти, и написала такие созву-
чия: "От той, кто любовью и страстью убит, тому, чей лучше всех  нрав  и
вид, в красоте своей превозносящемуся, изнеженностью кичащемуся,  отвер-
нувшемуся от ищущих сближения, не желающему близости тех, кто покорен  в
унижении, тому, кто суров и кому наскучил влюбленный, которого он  изму-
чил, - царю альАсаду, чья превосходная красота и прелесть безукоризненно
чиста, чье лицо как луна сияет, чей лоб ярко блестит и чей свет  сверка-
ет. Вот письмо мое к тому, кто от страсти мое тело размягчил  и  кожу  с
костями разлучил. Знай, что терпенье мое ослабело, и не знаю я, что  мне
делать; страсть и бессонница меня волнуют и терпенье  и  покой  со  мной
враждуют. Печаль и бессонница меня не покидают, и страсть и любовь  меня
терзают, а изнурение и хворь не оставляют. Пусть душа моя тебя  избавит,
если убить влюбленного тебя позабавит, и пусть Аллах тебя вовек сохранит
и от всякого зла оградит".
   И после этих строк она написала такие стихи:
   "Рассудило время, чтоб быть в тебя мне влюбленному,
   О ты, чья прелесть как лик луны воссияла нам!
   Красноречье ты и все прелести собрал в себе,
   И в тебе одном, средь творений всех, светит блеск красот.
   И согласна я, чтобы стал моим ты мучителем, -
   Может, взгляд одни подарить ты мне не откажешься.
   Кто умрет, любовью к тебе убитый, лишь тот блажен;
   Нету блага в том, кто любви и страсти не ведает!"
   И еще она написала такие стихи:
   "О Асад, тебе, в любви сгорая, я сетую,
   О, сжалься над любящей, тоскою сжигаемой.
   Доколе рука любви так будет играть со мной?
   Доколе бессонница и думы, и страсть и хворь?
   То в море я, то стону от пламени жгучего
   В душе, о мечта моя, - вот диво поистине!
   Хулитель, оставь укоры! В бегстве ищи себе
   От страсти спасения, из глаз проливай слезу.
   Как часто в разлуке я кричал от любви: "О смерть!"
   Но вопли и выкрики меня не избавили.
   Хвораю в разлуке я - ее мне не вынести -
   Ты врач, помоги же мне в болезни чем следует.
   Упреки, хулители, оставьте и бойтесь вы,
   Что может любви болезнь и вам принести конец".
   Потом царица Будур пропитала листок с посланием благоухающим мускусом
и завернула его в ленты из своих волос - ленты из иракского шелка с кис-
точками из зерен зеленого изумруда, вышитые жемчугом и драгоценными кам-
нями. И она вручила бумажку  старухе  и  приказала  ей  отдать  ее  царю
аль-Асаду, сыну ее мужа, паря Камар-аз-Замана,  и  старуха  отправилась,
чтобы ей угодить, и вошла к царю аль-Асаду в тот же час и минуту.
   А когда старуха вошла, он был в одиночестве и взял от нее  бумажку  с
тем, что в ней было, а старуха простояла некоторое время, ожидая ответа.
И тогда царь альАсад прочитал бумажку и понял, что в ней заключается,  а
после того он завернул бумажку в ленты и положил  ее  За  пазуху.  И  он
разгневался сильным гневом, больше которого не бывает, и стал проклинать
обманщиц женщин. А потом он поднялся и, вынув меч из ножен, ударил  ста-
руху по шее и отделил ей голову от тела.
   И затем он встал и пошел и, войдя к своей матери, Хаят-ан-Нуфус, уви-
дел, что она лежит на постели, больная после того, что с ней  случилось,
из-за царя аль-Амджада. И царь аль-Асад выбранил ее и проклял, и вышел и
встретился со своим братом, царем  аль-Амджадом,  и  рассказал  ему  обо
всем, что у него было с его матерью, царицей Будур. Он сказал, что  убил
старуху, которая принесла ему послание, и воскликнул: "Клянусь  Аллахом,
о брат мой, если бы я не стыдился тебя, я бы обязательно сию  же  минуту
вошел к ней и срубил бы ей голову с плеч".
   И брат его, царь аль-Амджад, сказал ему:  "Клянусь  Аллахом,  о  брат
мой, со мной случилось вчера, когда я сел на престол царства, то же, что
случилось с тобой сегодня: твоя мать послала мне письмо, содержавшее та-
кие же речи". И он рассказал ему обо всем, что у него  случилось  с  ма-
терью царя аль-Асада, царицей Хаят-ан-Нуфус, и сказал: "Клянусь Аллахом,
о брат мой, если бы я не стыдился тебя, я бы обязательно вошел к  ней  и
поступил бы с ней так же, как поступил с евнухом".
   И они провели остаток этой ночи, разговаривая и проклиная женщин  об-
манщиц, и посоветовали друг другу скрывать это дело, чтобы о нем не  ус-
лышал их отец, Камар-аз-Заман, и не убил бы  обеих  женщин.  И  всю  эту
ночь, до утра, они были озабочены.
   И когда настало утро, со своим войском прибыл царь с охоты и  посидел
немного на престоле царства, а потом он отправился в свой дворец  и  от-
пустил эмиров идти своей дорогой. И он вошел в свои покои и увидел,  что
обе его жены лежат на постели, крайне ослабевшие (а они  учинили  против
своих сыновей хитрость и сговорились погубить их души, так как они  опо-
зорились и боялись оказаться во власти своей оплошности). И  когда  царь
увидал их в таком положении, он спросил: "Что с вами?" - и женщины  под-
нялись и поцеловали ему руку и рассказали ему все дело наоборот, сказав-
ши: "Знай, о царь, что твои сыновья, которые воспитались в твоей  милос-
ти, обманули тебя с твоими женами и заставили тебя испытать унижение".
   И когда Камар-аз-Заман услышал от своих женщин Эти слова,  свет  стал
мраком перед лицом его, и он очень разгневался, и от сильного  гнева  ум
его улетел, и он сказал женам: "Разъясните мне, как это было!"
   И царица Будур сказала: "Знай, о царь времени, что твой сын аль-Асад,
сын Хаят-ан-Нуфус, уже несколько дней посылал ко мне и писал мне и  соб-
лазнял меня на разврат, и я удерживала его от этого, но он  не  переста-
вал. И когда ты уехал, он налетел на меня, пьяный, с обнаженным мечом  в
руках, и ударил моего слугу и убил его, и сел мне на грудь держа  меч  в
руках, и я побоялась, что он убьет меня, если я стану  ему  противиться,
как убил моего слугу, и он удовлетворил со мною свое желание насильно. И
если ты не воздашь ему за меня должное, о царь, я убью себя своей рукой:
нет мне нужды жить в этом мире после такого мерзкого дела!"
   А Хаят-ан-Нуфус, плача и рыдая, также рассказала царю подобное  тому,
что рассказала его другая жена, Будур..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая, до двухсот двадцати

   Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот двадцати, она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что царица  Хаят-ан-Нуфус  рассказала
своему мужу, царю Камар-азЗаману, то же самое, что рассказала ему царица
Будур, и сказала: "У меня тоже случилось с твоим сыном  альАсадом  такое
же", - а потом она принялась плакать и рыдать и воскликнула: "Если ты не
воздашь ему за меня должное, я осведомлю об этом моего отца, царя  Арма-
нуса!"
   И обе женщины заплакали перед своим  мужем,  царем  Камар-аз-Заманом,
сильным плачем, и когда царь увидел, что его жены обе плачут, и  услышал
их речи, он уверился, что это  правда,  и  разгневался  сильным  гневом,
больше которого не бывает. И, поднявшись, хотел броситься на своих сыно-
вей, чтобы убить их.
   И ему повстречался его тесть, царь Арманус, который в эту минуту вхо-
дил, чтобы приветствовать его, узнав, что он вернулся с охоты.  И,  уви-
дев, что у Камар-аз-Замана в руке обнаженный меч и кровь капает  из  его
ноздрей от сильного гнева, он спросил, что с ним. И Камар-азЗаман  расс-
казал ему все, что случилось из-за его сыновей, аль-Амджада и аль-Асада,
и воскликнул: "Вот я иду к ним, чтобы их убить наихудшим образом и  изу-
родовать их самым худшим способом!"
   И царь Арманус, его тесть,  сказал,  тоже  разгневавшись  на  юношей:
"Прекрасно будет то, что ты сделаешь, о дитя мое! Да не благословит  Ал-
лах их и всех детей, которые совершают такие поступки со своими  отцами.
Но только, дитя мое, говорит сказавший поговорку: "Кто не думает о  пос-
ледствиях, тому судьба не друг". Они при всех обстоятельствах твои дети,
и не должно тебе убивать их своей рукой и выпить горечь убийства и  рас-
каиваться в их смерти, когда бесполезно будет раскаяние. Пошли одного из
невольников: пусть он их убьет в пустыне, когда их не будет у тебя перед
глазами. Ведь говорится в поговорке: "Быть вдали от любимого лучше мне и
прекраснее - не видит глаз, не печалится сердце".
   И, услышав от своего тестя,  царя  Армануса,  такие  речи,  царь  Ка-
мар-аз-Заман счел их правильными. Он вложил меч в ножны  и,  вернувшись,
сел на престол царства, я позвал своего казначея (а это был дряхлый ста-
рец, сведущий в делах и превратностях судеб) и сказал ему: "Пойди к моим
сыновьям, аль-Амджаду и аль-Асаду, скрути их  хорошенько,  положи  их  в
сундук и взвали на мула, а сам садись верхом, выезжай с ними на середину
пустыни и зарежь их, и наполни мне два кувшина их кровью и скорее прине-
си мне". И казначей отвечал: "Слушаю и повинуюсь!"
   В тот же час и минуту казначей поднялся и отправился к аль-Амджаду  и
аль-Асаду. И он встретил их по дороге, когда они выходили через  дворцо-
вый проход, одетые в лучшие платья и одежду, чтобы отправиться к  своему
отцу, царю Камар-аз-Заману, и приветствовать его и поздравить с благопо-
лучным возвращением после поездки на охоту. И, увидав  юношей,  казначей
схватил их и воскликнул: "О дети мои, знайте, что я подневольный  раб  и
что ваш отец отдал мне приказание. Послушны ли вы приказанию его?" И они
ответили: ("Да!" - и тогда казначей подошел к ним и скрутил их и положил
в сундуки и, взвалив их на спину мула, выехал с ними из города.
   И он до тех пор ехал с ними в пустыне, пока не приблизился полдень, и
тогда он остановился в глухом пустынном месте. Сойдя  с  коня,  он  снял
сундуки со спины мула и открыл их и вынул оттуда аль-Амджада и альАсада.
И, увидав их, казначей горько заплакал из-за их красоты  и  прелести,  а
потом он обнажил меч и сказал им: "Клянусь Аллахом, о господа мои, тяже-
ло мне совершить с вами скверный поступок, но эти дела мне простительны,
так как я подневольный раб, и ваш отец, царь  Камар-азЗаман,  велел  мне
отрубить вам головы". И юноши сказали ему: "О эмир, делай так, как  при-
казал тебе царь: мы вытерпим то, что судил нам Аллах, великий,  славный,
и ты не ответствен за нашу кровь".
   Затем братья обнялись и простились друг с другом, и  аль-Асад  сказал
казначею: "Ради Аллаха, о дядюшка, не Заставляй меня проглотить  горесть
по моем брате и испить печаль о нем, но убей меня раньше него,  и  будет
мне легче". И аль-Амджад сказал казначею то же, что сказал его  брат,  и
стал его упрашивать, чтобы он убил его раньше брата: "Он моложе меня, не
заставляй же меня вкусить печаль о нем".
   И потом они оба заплакали сильным плачем, сильнее которого не бывает.
И казначей тоже заплакал, глядя на их слезы..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать первая ночь

   Когда же настала двести двадцать первая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что казначей заплакал из-за их плача,  а  потом
братья обнялись и простились друг с другом, и один из них сказал  друго-
му: "Это все - козни обманщиц - твоей матери и моей матери, - и вот воз-
даяние за то, как я поступил с твоей матерью и как ты  поступил  с  моей
матерью. Но нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! По-
истине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!"
   Аль-Асад обнял своего брата и произнес, испуская вздохи, такие стихи:
   "О ты, к кому я, в страхе сетуя, стремлюсь,
   Лишь ты для всех случайностей прибежище.
   Одна мне хитрость - постучаться в дверь к тебе,
   А отвергнут буду - в какую дверь стучаться мне?
   О ты, чьих благ сокровища в словечке "будь",
   Пошли - ведь благо у тебя все собрано",
   И когда аль-Амджад услышал плач своего брата, он  заплакал  и  прижал
его к груди и произнес такое двустишие:
   "О ты, чья рука со мной всегда не одна была,
   О ты, чьих подарков ряд превыше счисления,
   Всегда, коль постигнут был я рока превратностью,
   Я видел, что за руку ты тотчас меня берешь".
   А после этого аль-Амджад сказал казначею: "Прошу  тебя  ради  единого
покоряющего, царя покрывающего, убей меня раньше моего брата  аль-Асада:
может быть, мой огонь погаснет, не дай же ему разгореться". Но  аль-Асад
заплакал и воскликнул: "Раньше убит буду только я!" - и аль-Амджад  ска-
зал: "Лучше всего будет, если ты обнимешь меня, а я обниму  тебя,  чтобы
меч, опустившись на нас, убил нас разом".
   А когда они обнялись, повернувшись лицом к лицу, и прижались  друг  к
другу, казначей связал их и привязал веревками, плача, а затем он  обна-
жил меч и воскликнул: "Клянусь Аллахом, о господа мои, мне  тяжело  уби-
вать вас! Нет ли у вас пожелания, которое бы я исполнил, или  завещания,
которое я бы выполнил, или же послания, которое я бы доставил?" - "Нет у
нас ничего, - сказал альАмджад, - а что касается завещания, - я  завещаю
тебе положить моего брата аль-Асада снизу" а меня сверху, чтобы удар пал
на меня сначала. А когда ты кончишь нас и прибудешь к  царю  и  он  тебя
спросит: "Что ты слышал от них перед смертью?" - скажи  ему:  "Твои  сы-
новья передают тебе привет и говорят, что ты не знаешь, невинны они  или
грешны. Ты убил их, не удостоверившись в их проступке и не рассмотрев их
дела". А потом скажи ему такие два стиха:
   "Знай, женщины-дьяволы, для нас сотворенные, -
   Аллах, защити меня от козней шайтанов! -
   Причина всех бед они, возникших среди людей,
   И в жизни людей земной и в области веры",
   Мы хотим от тебя лишь того, чтобы ты передал отцу эти два стиха,  ко-
торые ты услышал", - сказал альАмджад..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать вторая ночь

   Когда же настала двести двадцать вторая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что альАмджад сказал казначею: "Мы хотим от те-
бя лишь того, чтобы ты передал отцу эти два стиха, которые ты слышал,  и
прошу тебя, ради Аллаха, потерпи с нами, пока я скажу брату еще вот  эти
два стиха".
   И потом он горько заплакал и стал говорить;
   "Цари, ушедшие от нас
   В минувшем, служат назиданьем,
   Ведь сколько этою стезей
   Больших и малых проходило!"
   Услышав от аль-Амджада эти слова, казначей так сильно  заплакал,  что
увлажнил себе бороду, а что до аль-Асада, то его глаза залились слезами,
и он произнес такие стихи:
   "Судьба после самых дел следами их нас сразит -
   Чего же оплакивать тела нам и образы?
   Чем ночь отличается - оплошность, Аллах, прости! -
   От ночи, обманутой рукою превратностей?
   Зажгла против Ибн Зубейда козни свои судьба, [250]
   Хоть в храме у камня он защиты искал себе"
   О, если бы, Амра жизнь избавив за Хариджу,
   Алия избавила судьба за чью хочет жизнь!" [251]
   А затем он окрасил щеку ливнем слез и произнес такие стихи:
   "Поистине, ночь и день природой так созданы,
   Обманы присущи им, и козни, и хитрости.
   Обманное марево - для них только блеск зубов,
   И мрак устрашающий для них лишь сурьма для глаз-
   Проступок пред ночью мой (противен мне нрав ее!) -
   Проступок меча, когда храбрец отступает вдруг".
   А потом он стал испускать вздохи и произнес такие стихи:
   "О стремящийся к жизни низменной, поистине
   Она смерти сеть и вместилище смущении.
   Вот дом - когда смешит тебя сегодня он,
   Ты плачешь завтра, - гибель тому дому!
   Набегам рока нет конца; плененных им
   Не выкупить отвагой благородной.
   Сколь многие, обманчивость презрев судьбы,
   Враждебны стали ей, превысив силы,
   По, щит к ним тылом повернув, она
   В отместку нож их кровью напоила.
   И знай, судьбы удары нас разят,
   Хоть долог срок и лет судьбы не спешен.
   Смотри ж, чтоб жизнь твоя напрасно не прошла
   Неосторожно, по пренебреженью.
   Порви ж любви и желаний узы - найдешь тогда
   Ты верный путь и блаженство тайн высоких".
   И когда аль-Асад окончил эти стихи, он обнял своего брата аль-Амджада
так, что они сделались как бы одним существом, а казначей обнажил меч  и
хотел ударить, но вдруг его конь умчался в пустыню (а  он  стоил  тысячу
динаров, и на нем было великолепное седло,  стоящее  больших  денег).  И
казначей выронил из рук меч и побежал за своим конем..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать третья ночь

   Когда же настала двести двадцать третья ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что казначей побежал вслед за конем (а душа его
пылала) и до тех пор бежал за ним, чтобы схватить его, пока конь не  во-
шел в заросль, и казначей вошел в эту Заросль вслед за ним. И конь  про-
шел на середину заросли и ударил ногою об землю,  и  поднялась  пыль,  и
взвилась, и взлетела вверх, а конь стал храпеть, сопеть и ржать и распа-
ляться.
   А в этой заросли был лев, очень страшный, безобразный видом, и у него
глаза метали искры а морда была мрачная, и вид его ужасал души. И казна-
чей обернулся и увидел, что этот лев направляется к нему. И не знал каз-
начей, куда бежать из его лап, и не было у него меча. И  казначей  воск-
ликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха,  высокого,  великого!  Эта
беда случилась со мной лишь из-за аль-Амджада и аль-Асада, и эта поездка
была Злосчастной с самого начала!"
   А аль-Амджада и аль-Асада палил зной, и они чувствовали сильную  жаж-
ду, так что даже высунули языки. И они стали звать на помощь,  но  никто
не помог им. И тогда они воскликнули: "О, если бы нас убили, мы  избави-
лись бы от Этого! Но мы не знаем, куда умчался конь, и казначей  побежал
за ним и оставил нас связанными. Если бы он пришел и убил нас, это  было
легче, чем выносить такую муку!"
   "О брат мой, - сказал аль-Асад, - потерпи: скоро придет к нам  облег-
ченье от Аллаха, великого, славного, ведь конь умчался не иначе  как  по
милости Аллаха, а мучит нас только жажда".
   И он встряхнулся и задвигался направо и налево, и  его  узы  развяза-
лись, и тогда он поднялся и развязал узы своего брата, а затем взял  меч
эмира и сказал своему брату: "Клянусь Аллахом, мы не уйдем отсюда,  пока
не выясним и не узнаем, что с ним случилось!"
   И они пошли по следам везиря, а следы привели их к Заросли, и  братья
сказали один другому: "Поистине, конь и казначей не прошли  дальше  этой
заросли". - "Постой здесь, - сказал аль-Асад своему брату, - а я пойду в
заросль и посмотрю эмира". Но аль-Амджад воскликнул:
   "Я не дам тебе войти в нее одному, и мы войдем только  оба!  Если  мы
спасемся, то спасемся вместе, а если погибнем, то погибнем вместе".
   И оба вошли и увидели, что лев уже бросился на казначея,  и  тот  был
под ним словно воробей, но только од молил Аллаха и показывал  рукою  на
небо. И, когда альАмджад увидел это, он схватил  меч  и,  бросившись  на
льва, ударил его мечом между глаз, и лев упал и растянулся на Земле.
   Эмир поднялся, дивясь этому делу, и увидел аль-Амджада  и  аль-Асада,
сыновей своего господина, которые стояли перед ним. И он  кинулся  им  в
ноги и воскликнул:
   "Клянусь Аллахом, о господа мои, не годится, чтобы я допустил с  вами
крайность, убивши вас! Да не будет того, кто вас убьет!  Я  выкуплю  вас
своей душой..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать четвертая ночь

   Когда же настала двести двадцать четвертая ночь, она  сказала:  Дошло
до меня, о счастливый царь, что казначей сказал аль-Амджаду и аль-Асаду:
"Я выкуплю вас своей душой!" - а затем он поднялся в тот же час и минуту
и обнял их и спросил, каким образом они развязали на себе узы и явились.
И братья рассказали ему, что они почувствовали жажду и  узы  развязались
на одном из них, и тот развязал другого благодаря чистоте их  намерений,
а потом они пошли по следу и пришли к нему.
   И казначей, услышав эти слова, поблагодарил братьев за их поступок  и
вышел с ними из заросли, и, оказавшись вне заросли, они сказали ему:  "О
дядюшка, сделай так, как тебе велел наш отец", но  казначей  воскликнул:
"Не допусти Аллах, чтобы я приблизился к вам со злом! Знайте, что я хочу
снять с вас одежду и одеть вас в свою одежду, а потом я наполню две  бу-
тылки кровью льва и пойду к царю и скажу ему: "Я убил их".  А  вы  идите
странствовать по городам: земли Аллаха просторны, и  знайте,  о  господа
мои, что разлука с вами мне тяжела".
   И потом все заплакали, - и казначей и оба юноши, - и они сняли с себя
одежды, и казначей одел их в свое платье. И он отправился к царю, захва-
тив с собою их платье, и завязал платье каждого в узел, и  наполнил  бу-
тылки львиной кровью, и узлы он положил перед собою, на спину коня.
   И казначей, простившись с братьями, поехал, направляясь  в  город,  и
ехал до тех пор, пока не вошел к царю. Он поцеловал перед ним  землю,  и
царь увидал, что лицо у него изменилось (а было это из-за того, что слу-
чилось у него со львом), и подумал, что это потому, что он убил его  сы-
новей. И царь обрадовался и спросил его: "Сделал ли ты то дело?" И  каз-
начей ответил: "Да, о владыка наш!" - и протянул ему узлы, в которых бы-
ла одежда и бутылки, наполненные кровью.
   "Как они себя показали и поручили ли они тебе чтонибудь?"  -  спросил
царь. И казначей ответил: "Я нашел их терпеливыми, отдавшимися тому, что
их постигло, и они сказали мне: "Нашему отцу простительно.  Передай  ему
от нас привет и скажи ему: "Ты не ответствен за то, что убил нас,  и  за
нашу кровь". И мы поручаем тебе передать ему такие два стиха". Вот они:
   "Знай, женщины-дьяволы, для нас сотворенные, -
   Спаси же, Аллах, меня от козней шайтанов!
   Причина всех бед они, возникших среди людей,
   И в жизни людей земной и в области веры".
   И, услыхав от казначея эти слова, царь надолго опустил голову к  зем-
ле, и понял он, что эти слова его детей указывают, что  они  были  убиты
несправедливо. И он подумал о кознях женщин и их хитростях и, взяв узлы,
развязал их и принялся рассматривать одежду своих сыновей и плакать..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать пятая ночь

   Когда же настала двести двадцать пятая ночь, она сказала:  "Дошло  до
меня, о великий царь, что царь Камар-аз-Заман развязал узлы и стал расс-
матривать одежду своих сыновей и плакать. И он развернул  одежду  своего
сына аль-Асада и нашел у него в  кармане  бумажку,  написанную  почерком
своей жены Будур, и в ней были ленты из ее волос. И царь  развернул  бу-
мажку и прочитал ее и, поняв ее смысл, узнал,  что  с  сыном  аль-Асадом
поступлено несправедливо. Потом он обыскал сверток одежды аль-Амджада  и
нашел у него в кармане бумажку, написанную рукою своей  жены  Хаятан-Ну-
фус, и в бумажке были ленты из ее волос. И он развернул бумажку и,  про-
читав ее, понял, что с его сыном поступили несправедливо.
   Тогда он ударил рукою об руку и воскликнул: "Нет мощи и  силы,  кроме
как у Аллаха, высокого, великого! Я убил обоих своих детей безвинно".  И
он принялся бить себя по щекам, восклицая: "Увы, мои дети!  Увы,  долгая
печаль моя!" - и велел построить две гробницы в одной комнате  и  назвал
ее Домом печалей. И он написал на гробницах имена своих детей и, бросив-
шись на могилу альАмджада, заплакал и застонал и зажаловался и  произнес
такие стихи:
   "О месяц мой! Под прахом сокрылся он,
   О нем рыдают звезды блестящие.
   О ветвь моя! Не может, как нет ее,
   Изгиб коснуться взора смотрящего.
   Очам не дам ревниво я зреть тебя,
   Пока миров не стану других жильцом.
   И утонул в слезах я бессонницы,
   И потому в аду себя чувствую"
   Потом он бросился на могилу аль-Асада и стал плакать и стонать и  жа-
ловаться и пролил слезы и произнес такие стихи:
   "Хотел бы я разделить с тобою смерть твою,
   Но Аллах хотел не того, чего хотел я.
   Зачернил я все меж просторным миром и взглядом глаз,
   А все черное, что в глазах моих, - то стерлось.
   До конца излить не могу я слезы, коль плачу я, -
   Ведь душа моя пошлет им подкрепленье.
   О, смилуйся и дай увидеть ты там себя,
   Где сходны все - и господа и слуги".
   И после этого царь принялся еще сильнее стонать и плакать, а  окончив
плакать и говорить стихи, он оставил любимых и друзей и уединился в  до-
ме, который назвал Домом печалей, и стал  там  оплакивать  своих  детей,
расставшись с женами, друзьями и приятелями.
   Вот что было с ним.
   Что же касается аль-Амджада и аль-Асада, то они, не переставая, шли в
пустыне и питались злаками земли, а пили остатки дождей в течение целого
месяца, пока их путь не привел их к горе из черного кремня, неведомо где
кончавшейся. А дорога у этой горы разветвлялась: одна  дорога  рассекала
гору посредине, а другая шла на вершину ее. И братья  пошли  по  дороге,
которая вела наверх, и шли по ней пять дней, но не видели ей конца, и их
охватила слабость от утомления, так как они не были приучены  ходить  по
горам или в другом месте.
   И когда они потеряли надежду достичь конца этой горы,  братья  верну-
лись и пошли по дороге, которая проходила посреди горы..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать шестая ночь

   Когда же настала двести двадцать шестая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что когда аль-Амджад  и  аль-Асад,  дети  Кама-
раз-Заман вернулись с дороги, шедшей по горе вверх, на  ту  дорогу,  что
проходила посреди горы, они шли по  ней  весь  этот  день,  до  ночи.  И
аль-Асад устал от долгой ходьбы и сказал своему брату: "О брат мой, я не
могу больше идти, так как очень слаб", - и аль-Амджад ответил:  "О  брат
мой, укрепи свою душу: быть может, Аллах нам облегчит".
   И они прошли некоторое время ночью, и  мрак  сгустился  над  ними,  и
аль-Асад почувствовал сильную усталость, сильнее которой  не  бывает,  и
сказал: "О брат мой, я устал и утомился от ходьбы", - и он  бросился  на
землю и заплакал. И брат его аль-Амджад понес его и то шел, неся  своего
брата, то садился отдыхать, пока не наступило утро.
   И тогда он поднялся с ним на гору, и они увидели  там  ручей  текущей
воды, а подле него гранатовое дерево и михраб, и не верилось им, что они
это видят. А потом они сели у этого ручья, напились из него воды и поели
гранатов с того дерева и спали в этом месте, пока не взошло солнце.
   Тогда они сели и умылись в ручье и поели тех гранатов, что  росли  на
дереве, и проспали до вечера, и хотели идти, но аль-Асад не мог идти,  и
у него распухли ноги. И братья пробыли в этом месте три дня, пока не от-
дохнули, а затем они шли по горе в течение дней и ночей, идя по  вершине
горы, и погибали, томясь жаждой.
   Но, наконец, показался вдали город, и они обрадовались  и  продолжали
идти, пока не достигли города, а приблизившись к нему, они возблагодари-
ли Аллаха великого, и аль-Амджад сказал аль-Асаду:  "О  брат  мой,  сядь
здесь, а я пойду и отправлюсь в город и посмотрю, что это за город и ко-
му он принадлежит и где мы находимся на обширной земле Аллаха. Мы  узна-
ем, через какие мы прошли страны, пересекая эту гору: ведь  если  бы  мы
шли вокруг ее подножия, мы бы не достигли этого города в целый год. Хва-
ла же Аллаху за благополучие". - "О брат мой, - сказал аль-Асад, - никто
не спустится и не войдет в этот город, кроме меня. Я выкуп за  тебя,  и,
если ты меня оставишь и сейчас спустишься и скроешься от  меня,  я  буду
делать тысячу предположений и меня затопят мысли о тебе. Я не  могу  вы-
нести, чтобы ты от меня удалился". И аль Амджад сказал ему:  "Иди  и  не
задерживайся!"
   И аль-Асад спустился с горы, взяв с собой денег, и оставил брата ожи-
дать его. И он пошел и шел под горой, не переставая, пока не вошел в го-
род и не прошел по его переулкам. И по дороге его встретил один  человек
- глубокий старец, далеко зашедший в годах, и борода спускалась  ему  на
грудь и была разделена на две части, а в руках у старика  был  посох,  и
одет был старик в роскошную одежду, а на голове у него был большой крас-
ный тюрбан. И, увидев этого старика, аль-Асад подивился  его  одеянию  и
облику и, подойдя к нему, приветствовал его и спросил:  "Где  дорога  на
рынок, о господин мой?" - и когда старик услыхал его слова, он улыбнулся
ему в лицо и сказал:
   "О дитя мое, ты как будто чужеземец?" - "Да, я чужеземец", -  ответил
ему аль-Асад..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать седьмая ночь

   Когда же настала двести двадцать седьмая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что старик,  встретивший  аль-Асада,  улыбнулся
ему в лицо и сказал: "О дитя мое, ты как будто чужеземец?" - и  аль-Асад
отвечал ему "Да, я чужеземец". - "О дитя мое, - сказал старик, - ты воз-
веселил наши земли и заставил тосковать земли твоих родных. Чего  же  ты
хочешь на рынке?" - "О дядюшка, - ответил аль-Асад, - у меня есть  брат,
которого я оставил на горе. Мы идем из далеких стран, и путешествию  на-
шему уже три месяца, и когда мы подошли к этому городу, я оставил  моего
старшего брага на горе и пришел сюда купить еды и еще  кое-чего  и  вер-
нуться к брату, чтобы мы могли этим питаться".
   И старик сказал ему: "О дитя мое, радуйся полному благополучию и  уз-
най, что я устроил пир и у меня много гостей и я собрал для  пира  самые
лучшие и прекрасные кушанья, которых желают души. Не хочешь ли ты отпра-
виться со мною в мое жилище? Я дам тебе то, что ты хочешь, и  не  возьму
от тебя ничего и никакой платы и расскажу тебе о положении в этом  горо-
де. Хвала Аллаху, о дитя мое, что я нашел тебя и никто  тебя  не  нашел,
кроме меня". - "Совершай то, чего ты достоин, и  поспеши,  так  как  мой
брат меня ожидает и его ум целиком со мной", - ответил аль-Асад.
   И старик взял его за руку и повернул с ним в  узкий  переулок.  И  он
стал улыбаться в лицо аль-Асаду и говорил ему:  "Слава  Аллаху,  который
спас тебя от жителей этого города!" - и до тех пор шел с  ним,  пока  не
вошел в просторный дом, где был зал.
   И вдруг посреди нею оказалось сорок стариков, далеко зашедших  в  го-
дах, которые сидели все вместе, усевшись кружком, и посреди горел огонь,
и старики сидели вокруг огня и поклонялись ему, прославляя его.
   И когда аль Асад увидел это, он оторопел и волосы на его теле  подня-
лись, и не знал он, каково их дело, а старик  закричал  этим  людям:  "О
старцы огня, сколь благословен Этот день!" Потом он крикнул:  "Эй,  Гад-
бан!" - и к нему вышел черный раб высокого роста, ужасный видом, с  хму-
рым лицом и плоским носом. И старик сделал рабу  знак,  и  тот  повернул
аль-Асада к себе спиною и крепко связал его, а после этого старик сказал
рабу: "Спустись с ним в ту комнату, которая под  землею,  и  оставь  его
там, и скажи такой-то невольнице, чтобы она его мучила и ночью и днем".
   И раб взял аль-Асада и, отведя его в ту комнату, отдал его  невольни-
це, и та стала его мучить и давала ему есть одну лепешку  рано  утром  и
одну лепешку вечером, а пить - кувшин соленой воды в обед и такой же ве-
чером. А старики сказали друг другу: "Когда придет время праздника огня,
мы зарежем его на горе и принесем его в жертву огню".
   Однажды невольница спустилась к нему и стала его  больно  бить,  пока
кровь не потекла из его боков и он не потерял сознанье, а потом она пос-
тавила у него в головах лепешку и кувшин соленой воды и ушла и  оставила
его. И аль Асад очнулся в полночь и нашел себя связанным  и  побитым,  и
побои причиняли ему боль. И он горько заплакал и вспомнил  свое  прежнее
величие, и счастье, и власть, и господство, и разлуку с отцом и со своей
былой властью..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать восьмая ночь

   Когда же настала двести двадцать восьмая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что аль-Асад увидел себя связанным и побитым, и
причиняли ему боль. И он вспомнил свое прежнее  величие,  и  счастье,  и
славу, и господство и заплакал и произнес, испуская вздохи, такие стихи:
   "Постой у следов жилья и там расспроси о нас -
   Не думай, что мы в жилье, как прежде, находимся
   Теперь разлучитель рок заставил расстаться нас,
   И души завистников о нас не злорадствуют.
   Теперь меня мучает бичами презренная,
   Что сердце свое ко мне враждою наполнила.
   Но, может быть, нас Аллах с тобою сведет опять
   И карой примерною врагов оттолкнет от нас".
   И, окончив свои стихи, аль-Асад протянул руку и нашел у себя в  голо-
вах лепешку и кувшин соленой воды. Он поел немного, чтобы заполнить пус-
тоту и удержать в себе дух, и  выпил  немного  воды  и  до  самого  утра
бодрствовал из-за множества клопов и вшей.
   А когда наступило утро, невольница спустилась к нему и переменила  на
нем одежду, которая была залита кровью и прилипла к его  коже,  так  что
кожа его слезла вместе с рубахой. И аль-Асад закричал и заохал  и  воск-
ликнул: "О владыка, если это угодно тебе, то прибавь мне еще! О господи,
ты не пренебрежешь тем, кто жесток со мной, - возьми же с него  за  меня
должное". И затем он испустил вздохи и произнес такие стихи:
   "К твоему суду терпелив я буду, о бог и рок,
   Буду стоек я, коль угодно это, господь, тебе.
   Я вытерплю, владыка мой, что суждено,
   Я вытерплю, хоть ввергнут буду в огонь гада,
   И враждебны были жестокие и злы ко мне,
   Но, быть может, я получу взамен блага многие.
   Не можешь ты, о владыка мой, пренебречь дурным,
   У тебя ищу я прибежища, о господь судьбы!"
   И слова другого:
   "К делам ты всем повернись спиной,
   И дела свои ты вручи судьбе.
   Как много дел, гневящих нас,
   Приятны нам впоследствии.
   Часто тесное расширяется,
   А просторный мир утесняется.
   Что хочет, то и творит Аллах,
   Не будь же ты ослушником.
   Будь благу рад ты скорому -
   Забудешь все минувшее".
   А когда он окончил свои стихи, невольница стала бить его, пока он  не
потерял сознания, и бросила ему лепешку и оставила кувшин соленой воды и
ушла от него. И остался он одиноким, покинутым и печальным, и кровь тек-
ла из его боков, и он был заковал в железо и далек от любимых.
   И, заплакав, он вспомнил своего брата и прежнее величие..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести двадцать девятая ночь

   Когда же настала двести двадцать девятая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что альАсад вспомнил  своего  брата  и  прежнее
свое обличие и принялся стонать и жаловаться, и охать и плакать, и, про-
ливая слезы, произнес такие стихи:
   "Дай срок, судьба! Надолго ль зла и враждебна ты
   И доколе близких приводишь ты и уводишь вновь?
   Не пришла ль пора тебе сжалиться над разлученным
   И смягчиться, рок, хоть душа, как камень, крепка твоя?
   Огорчила ты мной любимого, тем обрадовав
   Всех врагов моих, когда беды мне причинила ты,
   И душа врагов исцелилась, как увидели,
   Что в чужой стране я охвачен страстью, один совсем.
   И мало им постигших меня горестей,
   Отдаления от возлюбленных и очей больных,
   Сверх того постигла тюрьма меня, где так тесно мне,
   Где нет друга мне, кроме тех, кто в руки впивается,
   И слез моих, что текут как дождь из облака,
   И любовной жажды, огнем горящей, негаснущим.
   И тоски, и страсти, и мыслей вечных о прошлых днях,
   И стенания и печальных вздохов и горестных.
   Я борюсь с тоской и печалями изводящими
   И терзаюсь страстью, сажающей, поднимающей.
   Не встретил я милосердого и мягкого,
   Кто бы сжалился и привел ко мне непослушного.
   Найдется ль друг мне верный, меня любящий,
   Чтоб недугами и бессонницей был бы тронут он?
   Я бы сетовал на страдания и печаль ему,
   Л глаза мои вечно бодрствуют и не знают сна.
   И продлилась ночь с ее пытками, и, поистине,
   На огне заботы я жарюсь ведь пламенеющей.
   Клопы и блохи кровь мою всю выпили,
   Как пьют вино из рук гибкого, чьи ярки уста.
   А плоть моя, что покрыта вшами, напомнит вам
   Деньги сироты в руках судей неправедных.
   И в могиле я, шириной в три локтя, живу теперь,
   То мне кровь пускают, то цепью тяжкой закован я,
   И вино мне - слезы, а цепь моя мне музыка,
   На закуску - мысли, а ложе мне - огорчения".
   А окончив свое стихотворение, нанизанное и рассыпанное, он стал  сто-
нать и сетовать и вспомнил, каково было ему прежде и  как  постигла  его
разлука с братом. И вот то, что было с ним.
   Что же касается его брата аль-Амджада, то  он  прождал  своего  брата
аль-Асада до полудня, но тот не вернулся к нему, и тогда сердце аль-Амд-
жада затрепетало, и усилилась у  него  боль  от  разлуки,  и  он  пролил
обильные слезы..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до двухсот тридцати

   Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот тридцати, она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Амджад прождал  своего  брата
аль-Асада до полудня, но тот не вернулся к нему,  и  сердце  аль-Амджада
затрепетало, и усилилась боль от разлуки, и он пролил обильные  слезы  и
стал плакать и кричать: "Увы, мой братец, увы, мой товарищ! О горе  мне!
Как я страшился разлуки!"
   Потом он спустился с горы (а слезы текли у него по щекам) и  вошел  в
город, и шел по городу, пока не достиг рынка. И он  спросил  людей,  как
называется этот город и кто его обитатели, и ему  сказали:  "Этот  город
называется Город магов, и жители его поклоняются огню вместо всесильного
владыки". А потом аль-Амджад спросил про Эбеповый город, и ему  сказали:
"От него до нас расстояние по суше - год, а по морю - шесть  месяцев,  и
царя его зовут Арманус, и теперь он сделался  тестем  одного  султана  и
поставил его на свое место, а того царя зовут Камар-азЗаман, и он  спра-
ведлив, милостив и щедр, и честен".
   Когда аль-Амджад услышал упоминание о своем отце,  он  стал  плакать,
стонать и жаловаться и не знал, куда  ему  направиться.  Он  купил  себе
кое-чего поесть и зашел в одно место, чтобы там укрыться, а затем сел  и
хотел поесть, но, вспомнив своего брата, заплакал  и  поел  через  силу,
лишь столько, чтобы удержать в теле дух.
   Затем он пошел бродить по городу, чтобы узнать, что случилось  с  его
братом, и увидал одного человека, мусульманина, портного в лавке.  И  он
сел возле портного и рассказал ему свою историю, и портной сказал: "Если
он попал в руки кому-нибудь из магов, ты  его  вряд  ли  увидишь.  Может
быть, Аллах сведет тебя с ним. Не хочешь ли, о брат  мой,  поселиться  у
меня?" - спросил он его потом. И аль-Амджад сказал: "Хорошо!" - и  порт-
ной обрадовался этому. И аль-Амджад провел у портного несколько дней,  и
тот развлекал его и призывал к стойкости и учил его шить, пока юноша  не
сделался искусным.
   Однажды аль-Амджад вышел на берег моря и вымыл свою одежду и,  сходив
в баню, надел чистое платье, а потом он вышел из бани и пошел гулять  по
городу. И он встретил по дороге женщину, красивую и прелестную, стройную
и соразмерную, на редкость прекрасную, которой нет подобия  по  красоте.
И, увидав аль-Амджада, женщина подняла с лица покрывало  и  сделала  ему
знак бровями и глазами, бросая на него влюбленные  взоры,  и  произнесла
такие стихи:
   "Потупил я взор, увидев, что ты подходишь,
   Как будто бы ты глаз солнца с небес, о стройный!
   Поистине, ты прекраснее всех представших,
   Вчера был хорош, сегодня еще ты лучше.
   И если б красу на пять разделить, то взял бы
   Иосиф себе лишь часть, да и ту не полной".
   И когда аль-Амджад услышал речи  женщины,  его  сердце  возвеселилось
из-за нее, и члены его устремились к ней, и руки страстей стали играть с
ним, и он произнес, указывая на нее, такие стихи:
   "Перед розой щек, в защиту ей, терновый шип,
   Так кто ж душе внушит своей сорвать его?
   Не протягивай к ней руки своей, - надолго ведь
   Разгорятся войны за то, что оком взглянули мы.
   Скажи же той, кто, обида нас, соблазнила нас:
   "Будь ты праведной, ты б сильней еще соблазнила нас",
   Закрывая лик, ты сбиваешь нас лишь сильней с пути,
   И считаю я, что с красой такой лучше лик открыть.
   Ее лик, как солнце, не даст тебе на себя взирать;
   Лишь одетое тонким облаком, оно явится.
   Исхудавшие охраняются худобой своей,
   Так спросите же охранявших стан, чего ищем мы.
   Коль хотят они истребить меня, перестанут пусть
   Быть врагами нам и оставят нас с этой женщиной.
   Не сразить им нас, если выступят против нас они,
   Как разят глаза девы с родинкой, коль пойдут на нас",
   Услышав от аль-Амджада это стихотворение, женщина испустила  глубокие
вздохи и произнесла, указывая на него, такие стихи:
   "Стезею расставанья ты пошел, а не я пошла;
   Любовь подари ты мне - пришла пора верности,
   О ты, что жемчужиной чела как заря блестишь
   И ночь посылаешь нам с кудрей на висках твоих!
   Ты образу идола заставил молиться нас,
   Смутив им: уже давно ты смуту зажег во мне.
   Не диво, что жар любви сжег сердце мое теперь -
   Огня лишь достоин тот, кто идолам молится,
   Без денег подобных мне и даром ты продаешь,
   Ух если продашь меня, так цену мою возьми",
   И когда аль-Амджад услышал от нее такие слова, он спросил ее: "Ты  ли
придешь ко мне, или я приду к тебе?" - и женщина склонила от стыда голо-
ву к земле и прочитала слова его: "Велик он! Мужчины да содержат  женщин
на то, в чем Аллах дал им преимущество друг перед другом".
   И аль-Амджад понял ее намек..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести тридцать первая ночь

   Когда же настала двести тридцать первая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что альАмджад понял намек женщины и узнал,  что
она хочет пойти с ним туда, куда он пойдет, и решил подыскать для женщи-
ны место, но ему было стыдно идти с ней к портному, своему хозяину.
   И он пошел впереди, а она - сзади, и он ходил с нею из переулка в пе-
реулок и из одного места в другое, пока женщина не устала и не спросила:
"О господин, где твой дом?" - "Впереди, - отвечал аль-Амджад, - до  него
осталось немного". И он свернул с нею в красивый переулок  и  прошел  (а
женщина позади него) до конца переулка, и оказалось, что он не сквозной.
"Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!" -  воскликнул
альАмджад, а затем он повел глазами вокруг себя и увидел в конце переул-
ка большие ворота с двумя скамьями, но только ворота были заперты.
   И аль-Амджад сел на одну из скамей, и женщина села на другую и  спро-
сила: "О господин мой, чего ты  дожидаешься?"  -  и  аль-Амджад  надолго
склонил голову к земле, а затем поднял голову и сказал: "Я жду моего не-
вольника: ключ у него, и я сказал ему: "Приготовь нам еду и питье и цве-
тов к вину, когда я выйду из бани". И он подумал про себя: "Может  быть,
ей не захочется долго ждать, и она уйдет своей дорогой и оставит меня  в
этом месте, и я тоже уйду своей дорогой".
   А когда время показалось женщине долгим, она  сказала:  "О  господин,
твой невольник заставил нас ждать, сидя в переулке", - и подошла к двер-
ному засову с камнем. "Не торопись, подожди, пока придет  невольник!"  -
сказал ей аль-Амджад, но она не стала слушать его слов и, ударив  камнем
по засову, разбила его пополам - и ворота распахнулись. "И как это  тебе
пришло в голову это сделать?" - спросил ее аль-Амджад, а она  воскликну-
ла: "Ой, ой господин мой, а что же случилось? Не твой ли это  дом  и  не
твое ли жилище?" - "Да, - отвечал аль-Амджад, - но не нужно было  ломать
засов".
   И потом женщина вошла в дом, а аль-Амджад остался,  растерянный,  так
как он боялся хозяев дома, и не знал, что делать. "Почему ты не входишь,
о свет моего глаза и последний вздох моего сердца?" - спросила его  жен-
щина, и аль-Амджад ответил: "Слушаю и повинуюсь, но только невольник за-
держался, и я не знаю, сделал ли он что-нибудь из того, что я ему прика-
зал, или нет".
   И он вошел с женщиной в дом, в величайшем страхе перед хозяевами  жи-
лища. А войдя в дом, он увидел прекрасную комнату с четырьмя  портиками,
расположенными друг против друга. И в комнате были чуланчики и скамейки,
устланные коврами из шелка и парчи, а посреди нее был драгоценный  водо-
ем, по краям которого были расставлены  подносы,  украшенные  камнями  и
драгоценностями и наполненные плодами и цветами, а рядом с подносами бы-
ли сосуды для питья, и, кроме того, там был подсвечник со вставленной  в
него свечой. И все помещение было полно дорогими материями, и  там  были
сундуки и кресла, и на каждом кресле был узел, а на  узле  мешок  полный
дирхемов, золота и динаров, и дом свидетельство вал о благосостоянии его
владельца, так как пол в нем был выстлан мрамором.
   И когда аль-Амджад увидел это, он пришел в замешательство и  восклик-
нул про себя: "Пропала моя душа! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к не-
му возвращаемся!" А что до женщины, то, увидев это помещение, она  обра-
довалась сильной радостью, больше которой не бывает, и сказала: "Клянусь
Аллахом, о господин мой, твой невольник ничего не упустил: он вымел ком-
нату, сварил кушанье и приготовил плоды, и я пришла в самое лучшее  вре-
мя". Но аль-Амджад не обратил на нее внимания, так как его  сердце  было
отвлечено страхом перед хозяевами дома. И женщина сказала ему: "Ой, гос-
подин мой, сердце мое, чего ты так стоишь?" - а затем она испустила крик
и дала аль-Амджаду поцелуй, щелкнувший, как разбиваемый орех, и сказала:
"О господин мой, если ты условился с другой, то я выпрямлю спину и  буду
ей служить".
   И аль-Амджад засмеялся, хотя сердце его было полно гнева, а затем  он
вошел и сел, отдуваясь и думая про себя: "О злое убийство, что ждет  ме-
ня, когда придет хозяин дома!" И женщина села с ним рядом и стала играть
и смеяться, и аль-Амджад был озабочен и нахмурен и  строил  насчет  себя
тысячу расчетов, думая: "Хозяин дома обязательно придет,  и  что  я  ему
скажу? Он обязательно убьет меня, без сомнения, и моя душа пропадет".
   А женщина поднялась и, засучив рукава, взяла  столик  и  накрыла  его
скатертью и уставила кушаньями и стала есть и сказала аль-Амджаду: "Ешь,
о господин мой!" И аль-Амджад подошел, чтобы поесть, но еда не была  ему
приятна, и он поглядывал в сторону двери, пока женщина не поела  досыта.
И она убрала столик и, подав блюдо с плодами,  принялась  закусывать,  а
затем подала напитки и, открыв кувшин, наполнила кубок и  протянула  его
альАмджаду. И аль-Амджад взял кубок, говоря про  себя:  "Увы,  увы  мне,
когда хозяин этого дома придет и увидит меня!"
   И глаза его были устремлены в сторону входа, и кубок был у него в ру-
ке, и когда он так сидел, вдруг пришел хозяин дома.  А  это  был  мамлюк
[252], один из вельмож в городе, - он был конюшим у паря, - и эта  комната
была приготовлена им для удовольствия, чтобы его грудь там расправлялась
и он мог бы уединяться в ней с кем хотел. А в этот день он послал к  од-
ному из своих возлюбленных, чтобы тот пришел к нему,  и  приготовил  для
него это помещение. И звали этого мамлюка Бахадур, и был он щедр на  ру-
ку, раздавал милостыню и оказывал благодеяния. И когда он подошел  близ-
ко..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

   Двести тридцать вторая ночь

   Когда же настала двести тридцать вторая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что когда Бахадур, хозяин дома, конюший,  подо-
шел к воротам дома и увидел, что ворота открыты, он стал входить  понем-
ногу-понемногу и, вытянув голову, посмотрел и увидел аль-Амджада и  жен-
щину, и перед ними блюдо с плодами и кувшины, я аль-Амджад в  ту  минуту
держал кубок, а глаза  его  были  направлены  к  двери.  И  когда  глаза
аль-Амджада встретились с глазами хозяина дома, его лицо пожелтело, и  у
него Задрожали поджилки, а Бахадур, увидев, что он пожелтел и  изменился
в лице, сделал ему знак, приложив ко рту палец, что  значило:  "Молчи  и
подойди ко мне!"
   И аль-Амджад выпустил из руки кубок и поднялся,  а  женщина  спросила
его: "Куда?" - и он покачал головой и сделал ей знак,  что  идет  отлить
воду, а потом он вышел в проход, босой, и, увидав Бахадура,  понял,  что
это хозяин дома. И он поспешил к нему и поцеловал ему руки и воскликнул:
"Ради Аллаха, господин мой, прежде чем причинить мне вред, выслушай, что
я скажу". И затем он рассказал ему свою историю, с начала  до  конца,  и
сообщил, почему он покинул свою землю и царство, и сказал, что он  вошел
в дом не по своей воле, но что эта женщина сломала засов и открыла воро-
та и совершила все эти поступки.
   И когда Бахадур услышал слова аль-Амджада и узнал о том,  что  с  ним
случилось и что он царский сын, он почувствовал к нему влечение и  пожа-
лел его и сказал: "Выслушай, о Амджад, мои слова и повинуйся мне, и тог-
да я ручаюсь за твою безопасность от того, чего ты боишься,  а  если  ты
меня не послушаешься, я убью тебя". - "Приказывай мне, что хочешь, я  не
ослушаюсь тебя никогда, так как я отпущенник твоего великодушия", -  от-
ветил ему аль-Амджад. И Бахадур сказал: "Войди сейчас в дом и садись  на
то место, где ты был, и успокойся, а я войду к тебе (а зовут меня  Баха-
дур), и когда я войду к тебе, начни меня ругать и кричать на меня и ска-
жи: "Почему ты задержался до этого времени?" - и не принимай от меня оп-
равданий, но побей меня, а если ты меня пожалеешь, я  лишу  тебя  жизни.
Входи же и веселись, и все, что ты ни потребуешь, ты тотчас  же  найдешь
перед собой готовым. Проведи эту ночь, как ты любишь, а  завтра  отправ-
ляйся своей дорогой; все это я делаю из уважения к тому, что ты на  чуж-
бине, ибо я люблю чужеземцев и обязан оказывать им почет".
   И аль-Амджад поцеловал Бахадуру руки и вошел, и лицо его облачилось в
румянец и белизну, и, едва войдя, он сказал женщине: "О госпожа моя,  ты
развеселила мое обиталище, и это благословенная ночь". А женщина ответи-
ла: "Поистине, удивительно, что ты теперь  проявил  ко  мне  дружбу!"  -
"Клянусь Аллахом, о госпожа, - сказал аль-Амджад, - я думал, что мой не-
вольник Бахадур взял у меня драгоценные ожерелья, каждое ожерелье  ценою
в десять тысяч динаров, а сейчас я вышел, раздумывая об Этом, и стал ис-
кать и нашел их на месте. Я не знаю, почему мой невольник задержался  до
сего времени, и обязательно нужно будет его наказать".
   И женщина успокоилась после слов аль-Амджада,  и  они  стали  играть,
пить и веселиться, и наслаждались, пока не приблизился закат  солнца.  И
тогда к ним вошел Бахадур (а он переменил на себе одежду и подпоясался и
надел на ноги туфли, как обычно для невольников) и, поздоровавшись,  по-
целовал землю и заложил руки за спину,  понурив  голову,  как  тот,  кто
признает свою вину. И альАмджад взглянул на него гневным взором  и  ска-
зал: "О сквернейший из невольников, почему ты опоздал?" - а Бахадур  от-
ветил: "О господин мой, я был занят стиркой платья и  не  знал,  что  ты
здесь, так как мы сговорились с тобою встретиться вечером, а не днем". И
аль-Амджад закричал на него и сказал: "Ты лжешь, о  сквернейший  из  не-
вольников, клянусь Аллахом, я обязательно тебя побью!"
   И он поднялся и, разложив Бахадура на полу, взял палку и  стал  осто-
рожно бить его, но тут женщина встала, вырвала палку из его рук и приня-
лась жестоко бить Бахадура, так что тому стало больно от побоев и у него
потекли слезы. И он начал звать на помощь, скрипя зубами,  а  аль-Амджад
кричал женщине: "Не надо!" - но та говорила: "Дай мне утолить  мой  гнев
на него!" Потом альАмджад выхватил палку из рук женщины и оттолкнул  ее,
а Бахадур поднялся, утер с лица слезы и почтительно  простоял  некоторое
время перед ними обоими, а затем он вытер в комнате пол и зажег свечи.
   И всякий раз, как Бахадур входил или выходил, женщина принималась ру-
гать и проклинать его, а аль-Амджад сердился на нее и говорил: "Заклинаю
тебя  Аллахом великим, оставь моего невольника - он к этому не приучен".
И они все время пили и ели, а Бахадур им прислуживал до полуночи,  пока 
не устал от службы и побоев.
   И он заснул посреди комнаты и стал храпеть и хрипеть, а женщина напи-
лась пьяная и сказала аль-Амджаду: "Встань, возьми этот меч,  что  висит
там, и отруби голову твоему невольнику, а если ты этого не  сделаешь,  я
устрою так, что погибнет твоя душа". - "И что это тебе  вздумалось  уби-
вать моего невольника?" - спросил  аль-Амджад,  и  женщина  воскликнула:
"Удовольствие не будет полным, если я не убью его, и если  ты  не  вста-
нешь, встану я и убью его". - "Заклинаю тебя Аллахом, не делай этого", -
сказал аль-Амджад, но женщина воскликнула: "Этого не миновать!"
   И, взяв меч, она обнажила его и  собралась  было  убить  Бахадура.  И
аль-Амджад сказал про себя: "Этот человек сделал нам добро и защитил нас
и был с нами милостив и сделал себя моим невольником; как же мы воздадим
ему убийством? Не бывать этому никогда!" - "Если ты считаешь, что смерть
моего невольника неизбежна, то я имею больше права убить его, чем ты", -
сказал он женщине, а затем он взял меч у нее из рук и, подняв меч,  уда-
рил женщину по шее и отмахнул ей голову от тела.
   И голова ее упала на хозяина дома, и тот проснулся  и  сел  и  открыл
глаза и увидел, что аль-Амджад стоит и меч в его  руке  окрашен  кровью.
Потом он взглянул на девушку и, увидев, что она убита, спросил  про  нее
аль-Амджада, и тот повторил ему ее историю и сказал: "Она отвергла  все,
кроме твоего убийства, и вот воздаяние ей". И Бахадур поднялся и поцело-
вал аль-Амджада в голову и сказал: "О господин, что, если бы ты  простил
ее! Теперь остается только одно: сейчас же вынести ее,  пока  не  пришло
утро".
   И Бахадур подпоясался и, взяв труп женщины, завернул в халат, положил
в корзину и понес. "Ты  чужеземец  и  никого  не  знаешь,  -  сказал  он
аль-Амджаду, - сиди же на месте и жди меня до зари. Если я  вернусь,  то
непременно сделаю тебе много добра и постараюсь выяснить, что  случилось
с твоим братом, а если солнце взойдет и я не вернусь к  тебе,  то  знай,
что со мною кончено. Мир тебе, и этот дом тогда твой, и тебе принадлежит
все, какое есть в нем имущество и материи".
   Потом Бахадур понес корзину и вышел из дома. Он прошел с корзиной  по
рынкам и направился с нею по дороге к соленому морю,  чтобы  бросить  ее
туда, и, подойдя уже близко к морю, он  обернулся  и  увидел,  что  вали
стражники окружили его. И, узнав Бахадура, они удивились, а открыв  кор-
зину, увидели в ней убитую, и тогда они схватили  Бахадура  и  всю  ночь
продержали его в железных цепях, до утра.
   А потом они отвели его к царю, вместе с корзиной, которая была все  в
том же виде, и осведомили его, в чем дело, и,  увидав  это,  царь  очень
рассердился и воскликнул:
   "Горе тебе, ты постоянно так делаешь, - убиваешь людей и кидаешь их в
море и забираешь все их  имущество.  Сколько  ты  уже  совершил  убийств
раньше этого!" И Бахадур опустил голову..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести тридцать третья ночь

   Когда же настала двести тридцать третья ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что Бахадур опустил голову перед царем, и  царь
закричал на него и спросил: "Горе тебе, кто убил эту женщину?" - "О гос-
подин мой, - отвечал Бахадур, - я убил ее, и нет мощи и силы, кроме  как
у Аллаха, высокого, великого!" И царь рассердился на него  и  велел  его
повесить, и палач увел его, так как царь приказал ему это, и вали  пошел
вместе с глашатаем, который кричал в переулках  города,  чтобы  выходили
смотреть на Бахадура, царского конюшего, и его  водили  по  переулкам  и
рынкам.
   Вот что было с Бахадуром. Что же касается аль-Амджада, то, когда нас-
тупил день и поднялось солнце, а Бахадур не вернулся к нему, он восклик-
нул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого,  великого!  Посмот-
реть бы, что с ним сделалось и что случилось" И когда он так  размышлял,
вдруг закричал глашатай, чтобы выходили смотреть на Бахадура (а его  ве-
шали среди дня), и, услышав Это, аль Амджад заплакал и воскликнул:  "По-
истине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Он захотел погубить
себя без вины, из-за меня, а ведь это я убил ее. Клянусь Аллахом, не бы-
вать этому никогда"
   И он вышел из дома и запер его и шел по городу, пока не пришел к  Ба-
хадуру. И тогда он остановился перед вали и сказал ему. "О господин,  не
убивай Бахадура, - он невинен. Клянусь Аллахом, никто не убивал ее, кро-
ме меня" И, услышав его слова, вали взял его вместе с Бахадуром и  отвел
обоих к царю и осведомил его о том, что он слышал от аль  Амджада.  Царь
посмотрел на аль Амджада и спросил его: "Это ты  убил  женщину?"  И  аль
Амджад ответил "Да!" - а царь сказал ему. "Расскажи мне, по какой причи-
не ты убил ее, и говори правду". - "О царь, - сказал  аль-Амджад,  -  со
мной случилась удивительная история и диковинное дело, и будь оно  напи-
сано иглами в уголках глаз, оно было бы назиданием для поучающихся".
   А затем он рассказал царю свою историю и поведал ему, что случилось с
ним и с его братом, от начала до конца. И царь пришел от этого в крайнее
изумление и сказал ему: "Знай, я понял, что тебя можно простить. Не  хо-
чешь ли ты, о юноша, быть у меня везирем?" И аль-Амджад отвечал: "Слушаю
и повинуюсь!" - и царь наградил его дорогими одеждами и подарил ему кра-
сивый дом и слуг и челядь и пожаловал ему все, в чем он нуждался, и наз-
начил ему выдачи и жалованье, и велел ему расследовать, что с его братом
аль-Асадом.
   И аль-Амджад сел на место везиря и творил справедливый суд, и  назна-
чал, и отставлял, и давал, и отбирал, и он послал по улицам города  гла-
шатая, чтобы тот кричал о его брате аль Асаде, и глашатай несколько дней
кричал на площадях и рынках, но не услышал вести об аль-Асаде и не напал
на его след.
   Вот что было с аль-Амджадом.
   Что же касается аль-Асада, то маги все  время  пытали  его,  ночью  и
днем, вечером и утром, в течение целого года, пока не приблизился празд-
ник магов. И тогда маг Бахрам собрался  в  путешествие  и  снарядил  ко-
рабль..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести тридцать четвертая ночь

   Когда же настала двести тридцать четвертая ночь, она сказала:  "Дошло
до меня, о счастливый царь, что когда маг Бахрам  снарядил  корабль  для
путешествия, он взял аль-Асада, положил его в сундук и запер его в нем и
понес его на корабль. А в ту" минуту, когда Бахрам переносил  сундук,  в
котором был аль-Асад, аль-Амджад, по предопределенной  судьбе,  стоял  и
смотрел на море. И он увидел вещи, которые переносили на корабль, и душа
его затрепетала, и он велел своим слугам подать ему коня и выехал с тол-
пою своих людей и отправился к морю.
   И он остановился перед кораблем мага и велел  тем,  кто  был  с  ним,
взойти на корабль и обыскать его, и его люди взошли на корабль и обыска-
ли его целиком, но ничего не нашли на нем. И они пришли и осведомили  об
Этом аль-Амджада, и тот сел на коня и повернул назад, направляясь домой,
и когда он прибыл в свое жилище и вошел во дворец, его сердце сжалось. И
он окинул дом глазами и увидал там две строки, написанные  на  стене,  и
это было такое двустишие:
   Любимые, коль скрылись вы из глаз моих,
   То из сердца вы и души моей не скроетесь.
   Но оставили за собой меня вы измученным,
   И, у глаз моих отнявши сон, заснули вы.
   И, прочитав эти стихи, аль-Амджад вспомнил своего брата и заплакал, и
вот что было с ним.
   Что же касается Бахрама-мага, то, взойдя на корабль, он заорал и зак-
ричал на матросов, чтобы поскорее распускали паруса.  И  они  распустили
паруса и поехали и ехали непрерывно в течение дней и ночей. А через каж-
дые два дня Бахрам вынимал из сундука аль-Асада и давал ему поесть  нем-
ного пищи и выпить немного воды. И они приблизились к Горе огня,  и  тут
на них подул ветер, и море взволновалось, и корабль сбился с пути, и они
пошли не по своей дороге и переехали в другое море.
   Так они достигли города, построенного на берегу моря, и там была кре-
пость с окнами, выходившими на море, а управляла этим  городом  женщина,
которую звали царица Марджана. И капитан сказал Бахраму: "О господин, мы
сбились с дороги, и нам обязательно нужно пристать к этому городу, чтобы
отдохнуть, а после этого Аллах сделает, что хочет".  И  Бахрам  отвечал:
"Прекрасно то, что ты решил, и как ты решишь, так и  сделай".  -  "Когда
царица пришлет спросить о нас, каков будет наш ответ?" -  спросил  капи-
тан, и Бахрам ответил: "У меня этот мусульманин, который с нами; мы оде-
нем его в одежду невольников и выведем его вместе с нами, и когда царица
увидит его, она подумает и спросит: "Это невольник?" - и я скажу ей:  "Я
продавец невольников и торгую ими. У меня было много  невольников,  и  я
продал их, и остался только Этот невольник". - "Это прекрасные речи",  -
отвечал капитан.
   И потом они подплыли к городу, спустили паруса и  укрепили  якоря,  и
корабль остановился, и вдруг царица Марджана  выехала  к  ним  со  своим
войском и остановилась подле корабля и крикнула капитана. И капитан под-
нялся к ней и поцеловал землю меж ее руками, а царица спросила его: "Что
у тебя на этом корабле и кто есть с тобою?" - "О царица времени, - отве-
чал капитан, - со мною один торговец, который продает невольников", -  и
царица крикнула: "Ко мне его!"
   И вот Бахрам вышел к ней, а аль-Асад был с ним я шел сзади, в обличье
невольника, и, подойдя к царице, Бахрам поцеловал  землю  и  остановился
перед ней. "Каково твое дело?" - спросила его царица, и он  ответил:  "Я
торговец рабами". И царица взглянула на аль-Асада и  подумала,  что  это
невольник. "Как твое имя?" - спросила она его.
   И аль-Асада задушил плач, и он ответил: "Мое имя альАсад".
   И сердце царицы устремилось к юноше, и она спросила:  "Умеешь  ли  ты
писать?" - и аль-Асад ответил: "Да!"
   И тогда царица подала ему чернильницу, калам и бумагу и сказала: "На-
пиши что-нибудь, а я посмотрю", - и альАсад написал такие два стиха:
   "Что может придумать муж, раз вечно течет судьба
   Враждебно к нему во всем? - скажи, о смотрящий,
   Бросает она его в пучину, связав его,
   И молвит: "Смотри, смотри, в воде не промокни",
   И когда царица прочитала бумажку, она  пожалела  альАсада  и  сказала
Бахраму: "Продай мне этого невольника", но тот отвечал: "О госпожа,  мне
невозможно его продать, так как я продал всех моих невольников и у  меня
остался только этот". Тогда царица Марджана воскликнула: "Его непременно
надо у тебя взять, либо купить, либо отобрать как подарок!" - "Я его  не
продам и не подарю!" - сказал Бахрам. Но царица взяла аль-Асада за  руку
и увела его и поднялась с ним в крепость и послала сказать Бахраму: "Ес-
ли ты не отчалишь сегодня ночью от нашего города, я возьму все твое дос-
тояние и разобью твой корабль".
   И когда это послание прибыло к Бахраму, он очень огорчился и восклик-
нул: "Поистине, это нехорошее путешествие!" Потом он поднялся  и  снаря-
дился и взял всего, что ему было нужно, и  стал  ожидать,  когда  придет
ночь, чтобы уехать, и сказал матросам: "Приготовьтесь и наполните бурдю-
ки водой, и в конце ночи мы двинемся". 
   И матросы стали  делать свои дела, ожидая ночи, и ночь  пришла, и вот
что было с матросами.
   Что же касается царицы Марджаны, то она взяла  аль-Асада  и,  приведя
его в крепость, отворила окна, выходившие на море, и велела  невольницам
принести кушаний. И они принесли им кушаний, и оба поели, а затем царица
велела подать вино..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести тридцать пятая ночь

   Когда же настала двести тридцать пятая ночь, она сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что царица Марджана велела  невольницам  подать
вино, и они его подали, и царица стала пить вместе с альАсадом. И  Аллах
- велик он и славен! - закинул ей в сердце любовь  к  Аль-Асаду,  и  она
принялась наполнять кубки и поить  его,  пока  не  исчез  его  разум.  И
аль-Асад поднялся, желая исполнить нужду, и вышел из комнаты  и,  увидав
открытую дверь, прошел в нее и пошел дальше, и путь привел его к большо-
му саду, где были всякие плоды и цветы. И аль-Асад сел под дерево и  ис-
полнил свою нужду, а потом он подошел к водоему, бывшему в саду, и опро-
кинулся навзничь (а одежда на нем была развязана), и его ударило  возду-
хом, и он заснул, и пришла к нему ночь.
   Вот что было с аль-Асадом. Что же касается Бахрама, то, когда  насту-
пила ночь, он крикнул матросам на корабле: "Распускайте  паруса  и  пое-
дем!" - а матросы ответили: "Слушаем и повинуемся,  но  только  подожди,
пока мы наполним наши бурдюки, и тогда мы отчалим".
   И затем матросы вышли с бурдюками, чтобы их наполнить, и обошли  вок-
руг крепости, но увидели только стены, окружающие сад. И они  взобрались
на стены и спустились в сад я пошли по следам чьих-то ног, ведшим к  во-
доему, и, придя сюда, они увидали аль-Асада, опрокинувшегося навзничь. И
матросы узнали его и обрадовались, и взяли юношу, наполнив сначала  свои
бурдюки, и соскочили со стены, поспешно принесли его к Бахраму и  сказа-
ли: "Радуйся достижению желаемого и исцелению души. Твой барабан  засту-
чал, и твоя флейта засвистела: "Пленника, которого царица  Марджана  на-
сильно отняла у тебя, мы нашли и принесли с собой". [253]
   И потом они бросили аль-Асада перед Бахрамом, и, когда Бахрам  увидал
юношу, его сердце улетело от радости, и его грудь расширилась и  распра-
вилась. И он наградил матросов и велел им поскорее распускать паруса,  и
они распустили паруса и поехали, направляясь к Горе огня, и ехали непре-
рывно до утра.
   Вот что было с ними. Что  же  касается  царицы  Марджаны,  то,  когда
аль-Асад ушел от нее, она прождала его некоторое время, но он не возвра-
щался. И она стала его искать, но не нашла и следа его. И  тогда  царица
зажгла свечи и велела невольницам искать юношу, а потом она  сама  вышла
и, увидав, что сад открыт, поняла, что альАсад вошел туда. И она пошла в
сад и нашла возле водоема сандалию аль-Асада.  После  этого  она  обошла
весь сад, разыскивая юношу, но ничего о нем не узнала. И  царица  искала
его во всех углах сада до утра, а потом она спросила про корабль,  и  ей
сказали, что он ушел в первую треть ночи. И царица  поняла,  что  моряки
взяли аль-Асада с собою, и разгневалась, и ей стало тяжело.
   И она велела тотчас же снарядить десять больших кораблей и приготови-
лась к войне и взошла на один из десяти кораблей, и с нею вместе сели на
корабли невольники и невольницы, и воины были снаряжены и  надели  прек-
расное оружие и военные доспехи. И распустили паруса, и  царица  сказала
капитанам: "Если вы нагоните корабль того мага, у меня будут для вас по-
четные одежды и деньги, а если не нагоните, я перебью вас  до  последне-
го".
   И моряков охватил страх и великая надежда. И они проплыли на кораблях
этот день, и эту ночь, и второй день, и третий день, а на четвертый день
они завидели корабль Бахрама-мага, и день еще не закончился, как корабли
окружили и обступили корабль мага.
   А Бахрам в это время вывел аль-Асада и принялся его бить и пытать,  а
аль-Асад призывал на помощь и в защиту, но не нашел среди людей  ни  по-
мощника, ни защитника, и сильные побои причиняли ему боль. И  когда  маг
пытал его, он вдруг бросил взгляд и увидел, что  корабли  обступили  его
корабль и окружили его, как белое в глазу окружает черное, и  понял  он,
что несомненно погибнет. И Бахрам вздохнул и воскликнул: "Горе  тебе,  о
Асад, - все это из-за твоей головы!" - а затем он взял его за руку и ве-
лел своим людям бросить его в море и  воскликнул:  "Клянусь  Аллахом,  я
непременно убью тебя раньше, чем умру!"
   И тогда аль-Асада подняли за ноги и за руки и бросили  посреди  моря.
Но Аллах - велик он и славен! - пожелал его спасти и не  дал  окончиться
его сроку, и допустил он, чтобы аль-Асад нырнул и вынырнул, и  юноша  до
тех пор бил руками и ногами, пока Аллах не облегчил его участь и не при-
шел к нему на помощь. И аль-Асада ударила волна и унесла его  далеко  от
корабля мага и прибила к берегу, и юноша вышел, не веря в свое спасение,
а оказавшись на берегу, он снял с себя одежду и выжал ее и  разостлал  и
сел голый, плача о том, что  с  ним  сталось,  и  о  случившихся  с  ним
бедствиях: побоях, пленении и изгнании. И он произнес такое двустишие:
   "О боже, стойкость кончилась и хитрость:
   Стеснилась стойкость, и порвалась веревка!
   Кому же бедным жаловаться, кроме
   Владыки, о властителей властитель?"
   А окончив стихи, он поднялся и надел свою одежду, не зная, куда  идти
и куда направиться. И стал он питаться злаками земли и плодами деревьев,
а пил воду из ручьев, и он шел ночью и днем, пока не приблизился к како-
му-то городу. И аль-Асад обрадовался и ускорил шаг, и когда он подошел к
городу, его застиг вечер..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести тридцать шестая ночь

   Когда же настала двести тридцать шестая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что когда аль-Асад подошел к городу, его застиг
вечер и ворота города были уже заперты. И по воле судьбы и  рока  случи-
лось так, что это был тот город, где аль-Асад был в плену,  а  брат  его
альАмджад был там везирем у царя этого города. И, увидав, что город  за-
перт, аль-Асад пошел по направлению к кладбищу, в сторону гробниц. Дойдя
до кладбища, он увидел гробницу без дверей и вошел в нее и лег там, зак-
рыв лицо полой.
   А Бахрам-маг, когда царица Марджана подплыла к нему на кораблях, раз-
бил их своим коварством и колдовством и благополучно повернул  к  своему
городу и в тот же час и минуту поплыл, радостный. И, плывя мимо  кладби-
ща, он сошел с корабля, по воле судьбы и рока, и прошелся среди могил, и
увидел, что гробница, в которой лежал аль-Асад, открыта. И он удивился и
воскликнул: "Обязательно загляну в эту гробницу!" - и  заглянул  туда  и
увидал рядом с гробницей аль-Асада, который спал, закрыв голову полой.
   И Бахрам посмотрел ему в лицо и узнал его и воскликнул: "Разве ты  до
сих пор жив?" И затем он взял его и унес к себе домой, а у него  в  доме
был под землей подвал, приготовленный для того, чтобы пытать  мусульман.
И была у него дочка по имени Бустан. И Бахрам наложил аль-Асаду на  ноги
тяжелые оковы и посадил его в этот подвал, поручив своей  дочери  пытать
его ночью и днем, пока он не умрет, а затем он больно побил юношу и  за-
пер его в подвале и отдал ключи своей дочери.
   И дочь его, Бустан, отперла подвал и спустилась  туда,  чтобы  побить
аль-Асада, и увидела она, что это юноша с изящными  чертами,  сладостный
видом, с бровями, как лук, и черными зрачками, и любовь к нему запала ей
в сердце, и она спросила юношу: "Как твое имя?" - "Мое имя аль-Асад",  -
ответил он, и Бустан воскликнула: "Да будешь ты  счастлив,  и  да  будут
счастливы твои дни! Ты не Заслуживаешь пыток и побоев, и я знаю, что  ты
обижен".
   И она принялась развлекать его словами и расковала его цепи, а  затем
она стала расспрашивать его о вере ислама, и аль-Асад рассказал ей,  что
это вера истинная и прямая и что господин наш Мухаммед - творец  блестя-
щих чудес [254] и явных знамений, а что огонь приносит вред, но не пользу.
И он принялся рассказывать ей об исламе и его основах, и девушка  подчи-
нилась ему, и любовь к вере вошла ей в сердце, и Аллах великий  пропитал
ее душу любовью к аль-Асаду.
   И девушка произнесла  оба  исповедания  и  была  причислена  к  людям
счастья, и стала она кормить аль-Асада и поить  его  и  разговаривала  с
ним, и они молились вместе. И девушка готовила ему отвары из куриц, пока
он не окреп и не прошли его болезни и он не стал снова таким  же  здоро-
вым, как был, и вот что случилось у него с дочерью Бахрама-мага.
   Однажды дочь Бахрама вышла от аль-Асада и встала у ворот и вдруг слы-
шит, глашатай кричит: "Всякий, у кого находится красивый юноша такого-то
и такого-то вида и кто объявит о нем, получит все деньги, какие потребу-
ет, а всякий, кто держит его у себя и отречется от этого, будет  повешен
на воротах своего дома и его имущество будет  разграблено  и  кровь  его
прольется безнаказанно".
   А раньше аль-Асад рассказал Бустан, дочери Бахрама, обо всем,  что  с
ним случилось, и, услышав слова глашатая, Бустан поняла, что аль-Асад  и
есть тот, кого ищут. И она вошла к нему и рассказала ему, в чем дело,  и
аль-Асад вышел и направился к дому везиря, и, увидев везиря, он восклик-
нул: "Клянусь Аллахом, этот везирь - мой брат альАмджад!"
   И затем он вошел, и женщина вошла за ним во дворец, и, увидев  своего
брата аль-Амджада, аль-Асад бросился к нему, и туг аль-Амджад узнал сво-
его брата и тоже бросился к нему, и они обнялись, и мамлюки окружили их,
сойдя со своих коней, и аль-Асад с аль-Амджадом обеспамятели на  некото-
рое время. А когда они очнулись от обморока, аль-Амджад взял аль-Асада и
поднялся с ним к султану и рассказал ему историю своего брата, и  султан
велел разграбить дом Бахрама..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двести тридцать седьмая ночь

   Когда же настала двести тридцать седьмая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что султан приказал аль-Амджаду разграбить  дом
Бахрама и повесить его семью, и везирь послал для этого  людей,  которые
отправились к дому Бахрама и разграбили его. И они привели  его  дочь  к
везирю, и тот проявил к ней уважение. И аль-Асад  поведал  своему  брату
обо всех пытках, которые ему пришлось вынести, и о  том,  какие  милости
оказала ему дочь Бахрама, и аль-Амджад проявил к ней еще большее  уваже-
ние. Затем аль-Амджад рассказал аль-Асаду обо всем, что произошло у него
с той женщиной и как он избавился от повешения и стал везирем,  а  после
этого каждый из них принялся жаловаться  другому  на  то,  что  испытал,
расставшись с братом.
   И затем султан велел привести мага и приказал отрубить ему голову,  и
Бахрам спросил: "О величайший царь, твердо ли ты решил  убить  меня?"  -
"Да", - отвечал царь. И Бахрам  сказал:  "Подожди  со  мною  немного,  о
царь!" - и после этого он склонил голову к земле, а затем  поднял  ее  и
произнес исповедание веры и принял ислам при содействии султана,  и  все
обрадовались, что он принял ислам.
   Потом аль-Амджад и аль-Асад рассказали Бахраму обо всем, что  с  ними
случилось, и тот изумился и воскликнул: "О господа  мои,  собирайтесь  в
путешествие, и я поеду с ваий". И братья обрадовались этому и тому,  что
Бахрам принял ислам, и заплакали сильным плачем. "О господа мои, -  ска-
зал им Бахрам, - не плачьте: в конце концов вы нашли друг друга и соеди-
нились, как соединились Нима и Нум". - "А что случилось с Нимой и  Нум?"
- спросили Бахрама.