Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Рассказ о Джубейре ибн Умейре и Будур

 

примечания в квадратных скобках [   ]

 

 

Тысяча и одна ночь. Сказки  
   Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун  ар-Рашид  както
ночью беспокоился, и ему трудно было заснуть, и он все время ворочался с
боку на бок от сильного беспокойства. И когда  это  его  обессилило,  он
призвал Масрура и сказал ему: "О Масрур, придумай, кто развлечет меня  в
эту бессонницу". И Масрур ответил: "О владыка, не хочешь ли пойти в сад,
который при доме, и поглядеть, какие там цветы, и посмотреть на  Звезды,
как они хорошо расставлены, и на луну, светящую над водой?" - "О Масрур,
моя душа не стремится ни к чему такому", - ответил халиф. И Масрур  ска-
зал: "О владыка, у тебя во дворце триста наложниц и у  каждой  наложницы
комната. Прикажи им вдвоем уединиться в своих комнатах,  а  сам  ходи  и
смотри на них, когда они не будут стонать". - "О Масрур, - сказал халиф,
- дворец - мой дворец, и невольницы - мое достояние, но только душа  моя
не стремится ни к чему такому".
   И Масрур сказал: "О владыка, вели  ученым,  мудрецам  и  стихотворцам
явиться к тебе, и пусть они обсуждают вопросы и говорят стихи и  расска-
зывают сказки и предания". Но халиф ответил: "Душа моя не стремится ни к
чему такому". - "О владыка, - сказал Масрур, - прикажи слугам, сотрапез-
никам и остроумцам явиться к тебе, и пусть они  тебя  развлекают  удиви-
тельными шутками". По халиф отвечал: "О Масрур, моя душа не стремится им
к чему такому". И тут Масрур воскликнул: "О владыка,  отруби  мне  тогда
голову..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста двадцать восьмая ночь

   Когда же настала триста двадцать восьмая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что Масрур сказал халифу:  "О  владыка,  отруби
мне тогда голову - может быть,
   Это прогонит твою бессонницу и прекратит беспокойство, которое ты ис-
пытываешь".
   И ар-Рашид засмеялся его словам и сказал: "О Масрур, посмотри, кто  у
дверей из сотрапезников". И Масрур вышел, и потом вернулся и сказал:  "О
владыка, у двери Али ибн Мансур альХалии ад-Димашки". - "Ко мне его!"  -
воскликнул халиф. И Масрур ушел и привел ибн Мансура, и, войдя, тот ска-
зал: "Мир тебе, о повелитель правоверных!" И халиф ответил на  его  при-
ветствие и молвил: "О ибн Мансур, расскажи  нам  какой-нибудь  из  твоих
рассказов". - "О повелитель правоверных, рассказать тебе то, что я видел
воочию, или то, что я слышал?" - спросил  ибн  Мансур.  "Если  ты  видел
что-нибудь диковинное, расскажи нам, ибо рассказ не то, что лицезрение",
- отвечал повелитель правоверных. И Али оказал: "О повелитель  правовер-
ных, освободи для меня твой слух и твое сердце". - "О ибн Мансур, я слу-
шаю тебя ухом, смотрю на тебя оком и внимаю тебе сердцем", - ответил ха-
лиф.
   "О повелитель правоверных, - сказал тогда Али, -  знай,  что  мне  на
каждый год назначено жалованье от Мухаммеда  ибн  Сулеймана  аль-Хашими,
султана Басры, и я отправился к нему по обычаю, и, прибыв к  нему,  уви-
дел, что он собрался выезжать на охоту и ловлю. И я приветствовал его, и
он ответил мне приветствием и сказал: "О ибн Мансур, поедем  с  нами  на
охоту". Но я отвечал ему: "О владыка, нет у меня сил ехать  верхом.  По-
мести меня в доме гостей и поручи придворным  и  наместникам  заботиться
обо мне".
   И он сделал так и отправился на охоту, а мне оказали наивысшее уваже-
ние и угостили меня наилучшим угощеньем. А я сказал себе: "О диво  Алла-
ха! Я уже давно прихожу из Багдада в Басру, но ничего не знаю  в  Басре,
кроме дороги от дворца к саду и от сада ко  дворцу.  Как  не  воспользо-
ваться мне таким случаем и не прогуляться по Басре, если не в этот  раз?
Я сейчас встану и пойду один по городу". И я надел свои самые  роскошные
одежды и пошел гулять по Басре. А тебе известно, о повелитель  правовер-
ных, что в ней семьдесят улиц длиной каждая в семьдесят фарзахов  иракс-
кой мерой, и я заблудился в ее переулках и почувствовал жажду. И я  шел,
о повелитель правоверных, и вдруг вижу большую дверь с двумя кольцами из
желтой меди, и на дверь были опущены красные парчовые занавески, а рядом
с нею стояли две скамьи, а над нею была решетка для виноградных лоз, ко-
торые осеняли эту дверь. И я остановился, разглядывая это, и пока я сто-
ял, я вдруг услышал голос и стоны, исходившим из  печального  сердца,  и
голос этот переливался в напеве и произносил такие стихи:
   "Недугов и напастей вместилище плоть моя,
   Виною тому газель, чей дом и земля вдали.
   О ветры зарудские, что подняли грусть во мне,
   Аллахом, творцом молю, вы в дом заверните мой.
   Газель упрекните вы - укоры смягчат ее,
   Скажите получше вы, когда она будет вам
   Внимать, и о любящих вы речь заведете "с ней.
   Добро сотворите мне по вашей вы милости.
   Намек обо мне вы ей подайте в речах своих:
   "Что сталось с рабом твоим? Его убиваешь ты
   Разлукой, хоть нет вины за ним и послушен он.
   Других не любил душой, без толку не говорил,
   И клятв не нарушил он и не был жесток с тобой?"
   Ответит она улыбкой, скажете мягко вы:
   "Не дурно бы близостью тебе поддержать его,
   Поистине, он в тебя влюблен, как и следует,
   И око его не спит-рыдает и плачет од".
   И если она согласна будет - в том наша цель,
   А если увидите вы гнев на лице ее,
   То ей возразите вы, сказав: "Он неведом нам".
   И я сказал про себя: "Если исполнивший эту песню красив, то он соеди-
нил в себе красоту, красноречие и прекрасный голос".
   Потом я подошел к двери и стал понемногу  приподнимать  занавеску,  и
вдруг увидел белую девушку, подобную луне в  четырнадцатую  ночь,  -  со
сходящимися бровями, томными веками и грудями, как два граната,  и  уста
ее были нежны и подобны ромашке, а рот ее походил на печать Сулеймана, и
ряд зубов играл разумом нанизывающего и рассыпающего, как сказал  о  нем
поэт:
   О жемчуг в устах любимых, кем вложен ты,
   Кто влагу вин и ромашку вложил в уста?
   И кто у зари улыбку взял в долг твою,
   И кто замком из коралла замкнул тебя?
   Ведь всякий, кто тебя увидит, от радости
   Кичится, а кто целует, как быть тому.
   А вот слова другого:
   О жемчуг в устах любимых,
   Будь милостив ты к кораллу,
   Над ним не превозносись ты,
   Ты не был ли найден сирым?
   А в общем, она объяла все виды красоты и стала искушением для  женщин
и мужчин; не насытится видом ее красоты смотрящий,  и  такова  она,  как
сказал о ней поэт:
   Придя, она убивает нас, а уйдет когда,
   Людей в себя влюбленными всех делает.
   Она солнечна, луне подобна, но только ей
   Суровость, отдаление не свойственны.
   Сады Эдема в ее рубашке открыты нам,
   И луна на небе над воротом ее высится.
   И пока я смотрел на девушку через просветы занавески, она вдруг обер-
нулась и увидела, что я стою у двери, и сказала своей невольнице:  "Пос-
мотри, кто у двери". И невольница поднялась и подошла ко мне и  сказала:
"О старец, или у тебя нет стыда, или седина Заодно с  постыдным?"  -  "О
госпожа, - ответил я ей, - что до седины, то о ней мы знаем,  а  что  до
постыдного, то не думаю, чтобы я пришел с постыдным".  -  "А  что  более
постыдно, чем врываться не в свой дом и смотреть на  женщину  из  чужого
гарема?" - спросила ее госпожа. И я сказал ей: "О госпожа, для меня есть
извинение". - "А какое извинение?" - спросила она. "Я чужеземец, мучимый
жаждой, и жажда убила меня", - отвечал я. И девушка сказала: "Мы приняли
твое извинение..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста двадцать девятая ночь

   Когда же настала триста двадцать девятая ночь, она сказала: "Дошло до
меня, о счастливый царь, что девушка сказала: "Мы приняли  твое  извине-
ние". А затем она позвала какую-то невольницу и сказала ей: "О Лутф, дай
ему выпить глоток из золотого кувшина".
   И невольница принесла мне кувшин  из  червонного  золота,  украшенный
жемчугом и драгоценностями, полный воды, смешанной с благоухающим муску-
сом, и был покрыт кувшин платком из зеленого шелка. И я стал пить, затя-
гиваясь питьем и украдкой поглядывая на девушку, и простоял долго, а по-
том я возвратил кувшин невольнице и продолжал  стоять.  "О  старец,  иди
своей дорогой", - оказала девушка. И я отвечал ей: "О госпожа, мои мысли
заняты". - "Чем же?" - спросила она. "Думами об изменчивости  времени  и
превратностях случая", - отвечал я. "Ты имеешь на это право,  ибо  время
приносит дивное, - молвила девушка. - Но какое из его чудес  ты  увидел,
что думаешь о нем?" - "Я думаю о хозяине этого дома - он был моим другом
при жизни", - отвечал я. "Как его имя?" - спросила она. И я сказал: "Му-
хаммед ибн Али, ювелир, и у него были большие деньги. Оставил ли он  де-
тей?" - "Да, он оставил дочь, которую зовут Будур,  и  она  унаследовала
все его деньги", - отвечала девушка. "И это ты его дочь?" - спросил я. И
она ответила: "Да", - и засмеялась, а потом она сказала: "О  старец,  ты
затянул речи; иди же своей дорогой". - "Уйти неизбежно, - ответил  я,  -
но только я вижу, что твои прелести изменились. Расскажи мне о своем де-
ле, может быть Аллах пошлет тебе помощь через мои руки". - "О старец,  -
сказала девушка, - если ты из людей тайны, мы откроем тебе  нашу  тайну.
Расскажи мне, кто ты, чтобы я знала, можно ли тебе доверять  тайны,  или
нет. Поэт сказал:
   Лишь тот может тайну скрыть, кто верста останется
   И тайна сокрытою у лучших лишь будет.
   Я тайну в груди храню, как в доме с запорами,
   К которым потерял ключ, а дом за печатью".
   "О госпожа, - ответил я, - если твоя цель узнать, кто я, то знай -  я
Али ибн Мансур  аль-Халии,  сотрапезник  повелителя  правоверных  Харуна
ар-Рашида".
   И когда девушка услышала мое имя, она сошла с седалища и  приветство-
вала меня и сказала: "Добро пожаловать тебе, о ибн Матасур. Теперь я те-
бе расскажу о своем положении и доверю тебе свою  тайну.  Я  влюбленная,
разлученная". - "О госпожа, - сказал я ей, - ты красива и можешь  любить
только тех, кто прекрасен. Кого же ты любишь?" - "Я люблю  Джубейра  ибн
Умейра аш-Шейбани, эмира племени Шейбан", - ответила девушка  и  описала
мне юношу, лучше которого не было в городе Басре. И  я  спросил  ее:  "О
госпожа, было ли между вами сближение, или переписка?" - "Да, - отвечала
девушка, - но он любил нас любовью языка, а не сердца и души, так как он
не исполнил обещания и не соблюл договора". - "О госпожа, а в чем причи-
на вашей разлуки?" - спросил я. И девушка отвечала: "Вот ее причина. Од-
нажды я сидела, и эта невольница расчесывала мне волосы,  а  окончив  их
расчесывать, она заплела мне косы, и ей понравилась моя красота  и  пре-
лесть, и она нагнулась ко мне и поцеловала меня в щеку. А он в это время
незаметно вошел и видел это, и, увидав, что невольница целует меня в ще-
ку, он тотчас же повернул назад, гневный,  намереваясь  навсегда  разлу-
читься, и произнес такое двустишие:
   "Коль буду делить любовь любимого с кем-нибудь,
   Оставлю любимого, один заживу я.
   Добра нет в возлюбленном, когда он в любви своей
   Того, чего любящий желает, не хочет".
   И с тех пор как он ушел, отвернувшись от меня, и до  сего  времени  к
нам не пришло от него ни письма, ни ответа, о ибн Мансур". - "Чего же ты
хочешь?" - спросил я ее. И она сказала: "Я  хочу  послать  ему  с  тобой
письмо, и если ты принесешь мне ответ, у меня будет для тебя пятьсот ди-
наров, а если ты не принесешь мне ответа, тебе будет за то, что ты  схо-
дил, сто динаров". - "Делай что хочешь", - молвил я. И девушка  сказала:
"Слушаю и повинуюсь!" А потом она кликнула одну  из  своих  невольниц  и
оказала: "Принеси мне чернильницу и бумагу". И  невольница  принесла  ей
чернильницу и бумагу, и девушка написала такие стихи:
   "Любимый, что значит удаленье и ненависть,
   И где снисходительность и мягкость взаимная?
   Зачем отвернулся ты, покинул меня теперь?
   Лицо твое уж не то, которое знала я.
   Да, сплетники донесли про нас тебе ложное,
   Ты внял их речам, они безмерно прибавили.
   И если поверил ты речам их, то будь далек,
   Любимый, от этого - ты знаешь ведь лучше их.
   Молю твоей жизнью я, - скажи мне, что слышал ты,
   Ты знаешь, что говорят, и будешь ты справедлив.
   И если действительно слова я сказала те, -
   Словам объяснение есть, и разно значенье слов.
   Допустим, что слово то Аллахом ниспослано -
   И Тора [362] изменена людьми и испорчена.
   Поддельного прежде нас немало уж сказано,
   Ведь вот перед Яковом порочили Юсуфа.
   И нам, и тебе, и мне, и также доносчику
   Готовится грозный день, когда мы предстанем все".
   Потом она запечатала письмо и подала его мне, и я взял его и пошел  к
дому Джубейра ибн Умейра ашШейбани. И оказалось, что Джубейр на охоте, и
я сел подождать его, и пока я сидел, вдруг он приехал с охоты, и когда я
увидел его верхом, о повелитель правоверных, мой разум смутился  от  его
красоты и прелести. И Джубейр обернулся и увидел, что я сижу у ворот его
дома, и, увидев меня, сошел с коня, и, подойдя ко мне, обнял меня и при-
ветствовал, и представилось мне, что я обнял весь мир со всем, что в нем
есть. Потом он вошел со мной в дом и посадил меня на свою постель и  ве-
лел подать столик. И подали столик из хорасанского клеша с золотыми нож-
ками, и были на нем всякие кушанья и всевозможное  мясо,  пожаренное  на
сковородке или на вертеле, и подобное этому. И, усевшись  за  столик,  я
стал внимательно его разглядывать и увидел, что на  нем  написаны  такие
стихи..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста тридцатая ночь

   Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот тридцати, она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что Али ибн Мансур говорил: "И, усев-
шись за столик Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, я  стал  внимательно  его
разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи:
   Постой с журавлями ты у табора мисок [363],
   И в стане расположись жаркого и дичи.
   Поплачь о птенцах ката, - о них вечно плачу я, -
   О жареных курочках с цыплятами вместе.
   О горесть души моей о двух рыбных кушаньях
   На свежей лепешечке из плотного теста!
   Аллаха достоин ужин тот! Как прекрасен он,
   Коль зелень макаю я в разбавленный уксус,
   И рис в молоке овец, куда погружаются
   Все руки до самого предела браслетов.
   Терпенье, душа! Аллах, поистине, милостив.
   И если бессилен ты, он даст тебе помощь,
   Потом Джубейр ибн Умейр сказал: "Протяни руку к нашему кушанью и  за-
лечи нам сердце, поев нашей пищи". - "Клянусь Аллахом, - ответил я  ему,
- я не съем ни одного кусочка твоего кушанья, пока ты не исполнишь  моей
нужды!" - "Что у тебя за нужда?"спросил он. И я вынул письмо,  и,  когда
Джубейр прочитал его и понял, что в нем было, он разорвал его и кинул на
землю и сказал мне: "О ибн Мансур, каковы бы ни были твои нужды,  мы  их
исполним, кроме этой, которая относится к написавшей это письмо, - на ее
письмо нет у меня ответа".
   И я поднялся сердитый, а он уцепился за мой подол и  сказал  мне:  "О
ибн Мансур, я расскажу тебе о том, что она тебе сказала, хотя меня и  не
было с вами". - "Что же она мне сказала?" - спросил я, и  Джубейр  отве-
тил: "Разве не сказала тебе написавшая это письмо" "Если ты  мне  прине-
сешь от него ответ, у меня будет для тебя пятьсот  динаров,  а  если  не
принесешь мне от него ответ, у меня будет для тебя, за то, что  ты  схо-
дил, сто динаров?" - "Да", - ответил я. И юноша сказал" "Сиди сегодня  у
меня - ешь, пей, наслаждайся и веселись и возьми себе пятьсот  динаров".
И я сидел у него и ел, и пил, и наслаждался, и  веселился,  и  развлекал
его рассказами, а потом я сказал: "О господин, нет в твоем доме музыки?"
- "Мы уже долгое время пьем без музыки", - ответил он мне. А потом  поз-
вал кого-то из своих невольниц и крикнул: "О  Шеджерет-ад-Дурр!"  И  не-
вольница ответила ему из своей комнаты, а у нее была лютня - изделие ин-
дусов - завернутая в зеленый шелковый чехол. И невольница пришла и  села
и, положив лютню на колени, прошлась по ней на двадцать одни лад, а  за-
тем она вернулась к первому ладу и, заведя напев, произнесла такие  сти-
хи:
   "Кто не вкусил любви услады и горечи,
   Отличить не может сближения от разлуки тот,
   Точно так же тот, кто отклонится от путей любви,
   Отличить не может пути крутого от ровного,
   Неизменно я возражал влюбленным, покуда сам
   Ее горечи и услад ее не изведал я,
   Я не выпил чаши насильно я ее горечи,
   Не унизился перед рабам ее и владыкой я.
   Как часто ночь любимый проводил со мной,
   И сосал я сладость слюны его из уст его.
   Сколь краткой жизнь ночей любви для пас была.
   С зарею вместе вечер наступал ее.
   Дал обет злой рок, что заставит он разлучиться нас,
   И теперь исполнил обет, им данный, суровый рок.
   Так судило время, и нет отмены суду его.
   Кто препятствовать господину станет в делах его?"
   И когда невольница окончила свое стихотворение, ее господин  закричал
великим криком и упал без памяти, а невольница сказала: "Да не взыщет  с
тебя Аллах, о старец! Мы долгое время пьем без музыки, боясь для  нашего
господина припадка, подобного этому. Но ступай в ту комнату и спи там".
   И я отправился в комнату, которую она мне указала, и проспал  там  до
утра, и вдруг пришел ко мне слуга, у которого был мешок с пятью  сотнями
динаров и сказал мне: "Вот то, что обещал тебе мой господин,  но  только
не возвращайся к девушке, которая послала тебя, и пусть будет, как будто
ни ты не слышал об этой истории, ни мы не слышали". - "Слушаю и  повину-
юсь!"отвечал я и взял мешок и отправился своей дорогой, говоря про себя:
"Девушка ждет меня со вчерашнего дня. Клянусь Аллахом, я не премину вер-
нуться к ней и расскажу ей, что произошло между мною и юношей, так  как,
если я не вернусь к ней, она, может быть, станет меня бранить и  бранить
всякого, кто пришел из моей страны".
   И я отправился к девушке и нашел ее стоящей за занавеской, и,  увидав
меня, она сказала: "О ибн Мансур, ты не исполнил моей нужды?" - "Кто ос-
ведомил тебя об этом?" - спросил я. И она оказала: "О ибн Мансур, я отк-
рыла еще и другое: когда ты подал ему бумажку, он разорвал ее и бросил и
сказал тебе: "О ибн Мансур, какие бы ни были у тебя нужды, мы все испол-
ним, кроме того, что нужно писавшей эту бумажку - нет для нее у меня от-
вета". И ты поднялся сердитый, и он вцепился в твой подол и сказал тебе:
"О ибн Мансур, сиди у меня, сегодня ты мой гость. Ешь, пей, наслаждайся,
и веселись, и возьми себе пятьсот динаров". И ты сидел у него, ел и пил,
и наслаждался, и веселился, и развлекал  его  рассказами,  и  невольница
спела такуюто песню с такими-то стихами, и он упал без памяти".
   И я спросил ее, о повелитель правоверных: "Разве ты была с  нами?"  И
она сказала: "О ибн Мансур, разве не слышал ты слов поэта:
   Сердца влюбленных, право, имеют очи,
   И видят то, что видящий не видит.
   Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того,
чтобы изменить ее..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста тридцать первая ночь

   Когда же настала триста тридцать первая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что девушка сказала: "Но только, о ибн  Мансур,
ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить ее".
   И потом она подняла глаза к небу и сказала: "Боже мой  и  господин  и
владыка, как ты испытал меня любовью к Джубейру ибн Умейру, так  испытай
его любовью ко мне, если даже любовь перейдет  из  моего  сердца  в  его
сердце".
   И затем она дала мне сто динаров за мой путь, и я взял их и  пошел  к
султану Басры и увидел, что тот уже приехал с охоты. И я взял у него по-
ложенное и вернулся в Багдад.
   Когда же наступил следующий год, я отправился в  город  Басру,  чтобы
попросить, как обычно, положенное мне жалованье, и султан дал мне  поло-
женное. И когда я хотел возвратиться в Багдад, я стал размышлять про се-
бя о девушке Будур и сказал: "Клянусь Аллахом, я непременно пойду к  ней
и посмотрю, что произошло у нее с ее другом".
   И я пришел к ее дому и увидел, что у ворот подметено и полито, и  что
там стоят слуги, челядинцы и прислужники, и сказал про себя:  "Быть  мо-
жет, забота в сердце девушки перелилась через край и она умерла, и посе-
лился в ее доме эмир из эмиров?" И я ушел и вернулся к дому Джубейра ибн
Умейра аш-Шейбани и знал, что скамьи перед ним обвалились,  и  не  нашел
возле его дома слуг, как обычно, и тогда я сказал себе: "Быть может,  он
умер".
   И я стал у ворот его дома и принялся лить слезы и оплакивать дом  та-
кими стихами:
   "Владыки, что тронулись, и сердце идет им всюду,
   Вернитесь - вернетесь вы, вернется и праздник мой.
   Стою я у ваших врат, оплакиваю ваш дом,
   И льется слеза моя, и веки друг друга бьют,
   И дом вопрошаю я, рыдая, и ставку их,
   Где тот, кто и милости и щедрость оказывал?
   Иди же путем своим, - любимые тронулись
   С полей, и закиданы землею они теперь.
   Аллах, не лиши меня возможности видеть их
   Красоты и вдоль и вширь, и свойства их сохрани!"
   И пока я оплакивал жителей этого дома такими  стихами,  о  повелитель
правоверных, вдруг бросился ко мне из дома черный раб и сказал: "О  ста-
рец, замолчи, да лишится тебя твоя мать! Что это ты, я вижу, оплакиваешь
этот дом такими стихами?" - "Я знал, что он принадлежал одному  из  моих
друзей", - ответил я. "А как его имя?" -  спросил  негр.  И  я  ответил:
"Джубейр ибн Умейр аш-Шейбани". - "А что же с ним случилось?" - восклик-
нул негр. "Слава Аллаху, вон он - по-прежнему богат и  благоденствует  и
властвует, но только Аллах испытал его любовью к девушке, которую  Зовут
Ситт-Будур, и он залит любовью к ней, и от сильной страсти и мучения  он
подобен большому брошенному камню. Если он проголодается, то не говорит:
"Накормите меня", а если захочет пить, не говорит: "Напоите меня".
   "Попроси для меня разрешения войти к нему", - сказал я. И  раб  отве-
тил: "О господин, войдешь ли ты к тому, кто разумеет, или к тому, кто не
разумеет?" - "Я непременно войду к нему при всех обстоятельствах!"сказал
я, и раб вошел в дом, чтобы спросить позволения, а потом он вернулся  ко
мне с разрешением. И я вошел к Джубейру и увидал, что он подобен брошен-
ному камню и не понимает ни знаков, ни объяснений. Я заговорил с ним, но
он не заговорил со мною, и один из слуг его сказал мне: "О господин, ес-
ли ты помнишь какие-нибудь стихи, скажи их ему и возвысь голос, тогда он
очнется и обратится к тебе".
   И я произнес такие два стиха:
   "Позабыл ли ты о любви к Будур, или стоек все?
   И не спишь ночей, или сон смежает глаза твои?
   Если льются слезы твои струей изобильною,
   То знай - в раю навеки поселишься ты",
   И, услышав это стихотворение, Джубейр открыл глаза и  сказал:  "Добро
пожаловать, о ибн Мансур! Забава стала значительным делом". - "О  госпо-
дин, - спросил я, - есть ли у тебя нужда ко мне?" - "Да, - отвечал  Джу-
бейр, - я хочу написать ей письмо и послать его к ней с тобою. И если ты
принесешь мне ответ, у меня будет Для тебя тысяча  динаров,  а  если  не
принесешь ответа, у меня будет для тебя, за то, что  ты  сходил,  двести
динаров". И я сказал ему: "Делай что тебе вздумается..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста тридцать вторая ночь

   Когда же настала триста тридцать вторая ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что ибн Мансур говорил: "И я сказал ему: "Делай
что тебе вздумается!" И он позвал одну  из  своих  невольниц  и  сказал:
"Принеси мне чернильницу и бумагу!" И когда она  принесла  ему  то,  что
просил Джубейр, он написал такие стихи:
   "Владыки, молю Аллахом, будьте помягче вы
   Со мною, - любовь ума во мне не оставила.
   Любовь овладела мной, и страсть к вам, поистине,
   В болезни меня одела, ею унижен я.
   Ведь прежде преуменьшал я силу любви своей,
   Ничтожной, о господа, и легкой считал ее.
   Когда ж показала страсть мне волны морей своих,
   По воле Аллаха тех простил я, кто знал любовь.
   Хотите вы сжалиться - любовь подарите мне,
   Хотите убить меня - припомните милость".
   Потом он запечатал письмо и подал его мне, и я взял его и  отправился
к дому Будур. И я стал, как всегда, мало-помалу приподнимать занавеску и
вдруг увидел десять невольниц, высокогрудых дев, подобных лунам, и  гос-
пожа Будур сидела между ними, точно месяц среди звезд или солнце,  когда
оно раскроется от облаков, и не было у нее ни мучений, ни  страданий.  И
когда я смотрел на нее и дивился этим обстоятельствам, она вдруг бросила
на меня взгляд и" увидав, что я стою у дверей, сказала: "Приют и уют!"
   И я вошел и приветствовал Будур и показал ей бумажку, и, прочитав  ее
и поняв, что в ней было, девушка засмеялась и сказала: "Мне, о ибн  Ман-
сур, не солгал поэт, когда сказал:
   Поистине, я любовь к тебе стойко выдержу,
   Лака явится от тебя ко мне посланник.
   О ибн Мансур, вот я напишу для тебя ответ, чтобы тот человек дал тебе
то, что он обещал". - "Да воздаст тебе Аллах благом!" - сказал я  ей.  И
она позвала одну из своих невольниц и сказала: "Принеси мне  чернильницу
и бумагу!" И когда невольница принесла ей то, что она  потребовала,  де-
вушка написала Джубейру такие стихи:
   "Почему обет соблюла я свой, а вы предали?
   Как вы видели, справедлива я, и обидели.
   Вы ведь первые на разрыв пошли с жестокостью,
   И вы предали, и предательство от вас пошло.
   Всегда в пустыне помнила обеты я,
   Вашу честь всегда охраняла я и клялась за вас,
   Но увидела своим оком я неприятное,
   И услышала я про вас тогда вести скверные.
   Унижать ли буду сама свой сан, чтоб поднять ваш сан?
   Поклянусь творцом - уважали б вы - уважали б вас.
   Отвращу я сердце от вас свое и забуду вас,
   Отряхну я руки, на вас утратив надежды все".
   "Клянусь Аллахом, о госпожа, - он далек от смерти лишь  до  тех  пор,
пока не прочитает эту записку", - воскликнул я, и затем я  разорвал  бу-
мажку и сказал девушке: "Напиши ему другие стихи". - "Слушаю  и  повину-
юсь!" - ответила она и затем написала такие стихи:
   "Я утешилась, и сладостен для глаза сон.
   И со слов хулящих слыхала я о случившемся.
   Согласилось сердце забыть о вас и утешиться,
   И решили веки, когда вас нет, не бодрствовать.
   Лгут сказавшие: "Отдаленье-горечь!" Поистине,
   Мне даль на вкус как сахар сладкой кажется,
   Ненавижу ныне я всякого, кто помянет вас,
   Возражая мне, и дурное я ему делаю.
   Я забыла вас всеми членами и утешилась -
   Пусть узнает сплетник, пусть ведает, кто ведает".
   "Клянусь Аллахом, о госпожа, он еще не прочитает эту бумажку, как ду-
ша его расстанется с телом!" - воскликнул я. И девушка спросила: "О  ибн
Мансур, разве страсть дошла до такого предела, что  ты  сказал  то,  что
сказал?" - "Если бы я сказал и больше, это была бы  правда,  прощение  -
черта благородных", - ответил я. И когда она услышала мои слова, ее гла-
за наполнились слезами. И она написала ему записку (клянусь  Аллахом,  о
повелитель правоверных, у тебя в диване нет никого, кто бы умел так  хо-
рошо писать, как она!) и написала в ней такие стихи:
   Доколе обвиненья и причуды?
   Завистников ты, клянусь, утолил всю злобу.
   Быть может, я проступок совершила,
   Не ведая, - скажи, о чем узнал ты;
   Хотела бы я положить, любимый,
   Тебя на месте сна для век и глаза,
   Без примеси пила любви я чашу,
   Не укоряй, увидев, что хмельна я".
   А окончив писать письмо..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста тридцать третья ночь

   Когда же настала триста тридцать третья ночь, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что, окончив писать письмо и запечатав его, Бу-
дур подала его мне, и я сказал:
   "О госпожа, поистине, это письмо исцелит больного и утолит жажду!"
   А потом я взял письмо и вышел.
   И девушка кликнула меня после того, как я вышел, и  сказала:  "О  ибн
Мансур, скажи ему: "Она сегодня вечером твоя гостья". И я сильно обрадо-
вался этому и пошел с письмом к Джубейру ибн Умейру, и, войдя к нему,  я
увидел, что глаза его направлены к двери в ожидании. И я подал  ему  за-
писку, и он развернул ее и прочитал и понял то, что в ней было, и  тогда
он издал великий крик и упал без памяти, а очнувшись, спросил  меня:  "О
ибн Мансур, она написала эту записку своей рукой, касаясь ее  пальцами?"
- "О господин, а разве люди пишут ногами? - отвечал я.
   И, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, мы с ним  не  закончили
еще своего разговора, как уже услыхали звон ее ножных браслетов в прохо-
де, когда она входила. И, увидав ее, Джубейр поднялся  на  ноги,  словно
совсем не испытывал страданий, и обнял ее, как лям обнимает алиф [364],  и
оставила его слабость тех, кто над собою не властен. И потом он  сел,  а
она не села, и я спросил ее: "О госпожа, почему ты не садишься?"  И  она
отвечала: "О ибн Мансур, я сяду лишь с тем условием, которое есть  между
нами". - "А что это за условие между вами?" - спросил я. "Тайны влюблен-
ных не узнает никто", - отвечала девушка, и затем она  приложила  рот  к
уху Джубейра и что-то тихо сказала ему, и тот ответил: "Слушаю и повину-
юсь!"
   И затем Джубейр поднялся и стал шептаться с одним из своих  рабов,  и
раб исчез ненадолго и вернулся, и с ним был кади и два свидетеля. И Джу-
бейр поднялся и принес мешок, в котором было сто тысяч динаров,  и  ска-
зал: "О кади, заключи мой договор с этой женщиной  при  приданом  в  та-
ком-то количестве". - "Скажи: "Я согласна на это", - сказал ей  кади.  И
она сказала: "Я согласна на это". И договор заключили.
   И тогда девушка развязала мешок и, захватив  полную  пригоршню,  дала
денег кади и судьям, а потом она подала  Джубейру  мешок  с  оставшимися
деньгами. И кади с свидетелями ушли, а я просидел с ним и с  нею,  весе-
лясь и развлекаясь, пока не прошла большая часть ночи. И тогда я  сказал
себе: "Они влюбленные и провели долгое время в разлуке - я сейчас встану
и буду спать гденибудь вдали от них и оставлю их наедине друг с другом".
   И я поднялся, но Будур уцепилась за мой подол и спросила: "Что сказа-
ла тебе твоя душа?" И я отвечал ей: "То-то и то-то". - "Сиди, а когда мы
захотим, чтобы ты ушел, мы тебя отпустим", - сказала она. И я просидел с
нами, пока не приблизилось утро, и тогда она  сказала:  "О  ибн  Мансур,
ступай в ту комнату, мы постлали тебе там ложе и постель,  и  оно  будет
тебе местом сна".
   И я пошел и проспал там до утра, а когда я проснулся  утром,  ко  мне
пришел слуга с тазом и кувшином, и я совершил омовение и утреннюю молит-
ву. И потом я сел, и когда я сидел, вдруг  Джубейр  и  его  возлюбленная
вышли из бани, которая была в доме, и оба они выжимали кудри. И я  поже-
лал им доброго утра и поздравил их с благополучием и пребыванием вместе,
и сказал ему: "Это начинается с условия,  кончается  согласием".  -  "Ты
прав, и тебе надлежит оказать уважение", - ответил он. И затем он  клик-
нул своего казначея и сказал ему: "Принеси мне три тысячи динаров!"
   И казначей принес ему мешок, где было три тысячи динаров,  и  Джубейр
сказал мне: "Сделай нам милость, (приняв это". А я отвечал:  "Не  приму,
пока ты мне не расскажешь, почему любовь перешла от нее к тебе после та-
кого великого отдаления". - "Слушаю и повинуюсь", - отвечал  он.  "Знай,
что у нас есть праздник, который называется праздник новолетий, и в этот
день все люди выходят и садятся в лодки и катаются по реке. И я выехал с
друзьями прокатиться и увидел лодку, где было десять невольниц, подобных
лунам, и эта Ситт-Будур сидела среди них, и с ней была ее лютня.  И  она
ударила по ней на одиннадцать ладов, а затем вернулась к первому ладу  и
произнесла такие два стиха:
   "Огонь холоднее, чем огни в моем сердце,
   И мягче утес любой, чем сердце владыки.
   Поистине, я дивлюсь тому, как он создан был -
   Ведь тело его - вода, а сердце, как камень".
   И я сказал ей: "Повтори двустишие и напев - по она не согласилась..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Триста тридцать четвертая ночь

   Когда же настала триста тридцать четвертая ночь, она сказала:  "Дошло
до меня, о счастливый царь, что Джубейр ибн Умейр говорил: "И  я  сказал
ей: "Повтори двустишие и напев".
   Но она не согласилась, и тогда я велел матросам забросать ее,  и  они
стали бросать в нее апельсинами так, что мы даже испугались, что потонет
лодка, в которой она находилась.
   И она уехала своей дорогой, и вот причина перехода любви из ее сердца
в мое сердце".
   И я поздравил их обоих с тем, что они вместе, и взял мешок и то,  что
было в нем, и отправился в Багдад".
   И расправилась грудь халифа, и прошла мучившая его бессонница и стес-
нение в груди.