Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Рассказ об Ибрахиме Мосульском и дьяволе

 

примечания в квадратных скобках [   ]

 

 

Тысяча и одна ночь. Сказки  
   Рассказывают также, что Абу-Исхак-Ибрахим  Мосульский  рассказывал  и
сказал: "Я попросил ар-Рашида подарить мне какой-нибудь  день,  чтобы  я
мог уединиться с моими родными и друзьями, и он позволил мне это в  день
субботы. И я пришел домой и стал приготовлять себе кушанья и  напитки  и
то, что мне было нужно, и приказал привратникам запереть (ворота и нико-
му не позволять ко мне войти. И когда я  находился  в  зале,  окруженный
женщинами, вдруг вошел ко мне старец, внушающий почтение и  красивый,  в
белых одеждах и мягкой рубахе, с тайлесаном на голове. В ручках  у  него
был посох с серебряной рукояткой, и от него  веяло  запахом  благовоний,
который наполнил помещения и проход. И охватил меня великий гнев оттого,
что этот старен вошел ко мне, и я решил прогнать привратников, а  старец
приветствовал меня наилучшим приветствием, и я ответил ему и  велел  ему
сесть. И он сел и стал со мной беседовать, ведя речь об арабах пустыни и
их стихах. И исчез бывший во мне гнев, и я  подумал,  что  слуги  хотели
доставить мне радость, впустив ко мне подобного человека, так как он был
образован я остроумен. "Не угодно ли тебе поесть?" - спросил я старца, и
он сказал: "Нет мне в этом нужды". И тогда я опросил: "А попить?" И ста-
рец молвил: "Это пусть будет по-твоему".
   И я выпил ритль и дал ему выпить столько же, и затем он  сказал  мне:
"О Абу-Исхак, не хочешь ли ты чтонибудь мне спеть -  мы  послушаем  твое
искусство, в котором ты превзошел и простого и избранного".
   И слова старца разгневали меня, но потом я облегчил для себя это дело
и, взяв лютню, ударил по ней и запел. И  старец  сказал:  "Прекрасно,  о
Абу-Исхак!"
   И тогда, - говорил Ибрахим, - я стал еще более гневен и подумал:  "Он
не удовлетворился тем, что вошел ко мне без  позволения,  и  пристает  с
просьбами, но назвал меня по имени, не зная, как ко мне обратиться".
   "Не хочешь ли ты прибавить еще, а мы с тобой  потягаемся?"  -  сказал
потом старец. И я стерпел эту тяготу и, взяв лютню, запел, и был  внима-
телен при пении и проявил заботливость, так как старец сказал: "А  мы  с
тобой потягаемся..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьсот восемьдесят восьмая ночь

   Когда же настала шестьсот  восемьдесят  восьмая  ночь,  она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что старец сказал АбуИсхаку: "Не  хо-
чешь ли ты прибавить еще, а мы с тобой помочь "И я стерпел эту тяготу, -
говорил Абу-Исхак, - и, взяв лютню, запел и был внимателен при  пении  и
проявил полную заботливость, так как старец сказал: "А мы с тобой  потя-
гаемся". И старец пришел в восторг и воскликнул: "Прекрасно, о  господин
мой! И затем он спросил: "Позволишь ля ты мне петь?" И  я  ответил  ему:
"Твое дело!" И счел, что он слаб умом,  если  будет  петь  в  моем  при-
сутствии после того, что услышал от меня. Старец взял лютни  и  стал  ее
настраивать, и, клянусь Аллахом, мне представилось,  что  лютня  говорит
ясным арабским языком, прекрасным, жеманным голосом! И старец начал петь
такие стихи:
   "Вся печень изранена моя, - кто бы продал мне
   Другую, здоровую, в обмен, без болячек?
   Но все отказались люди печень мою купить -
   Никто за здоровое не купит больное.
   Стенаю я от тоски, в груди поселившейся,
   Как стонет давящийся, вином заболевший".
   И клянусь Аллахом, - говорил Абу-Исхак, - я подумал, что двери и сте-
ны и все, что есть в доме, отвечает ему и поет с ним, так прекрасен  был
его голос, и мне казалось даже, что я слышу, как мои члены и одежда  от-
вечают ему. И я сидел, оторопев, и не был в состоянии  ни  говорить,  ни
двигаться из-за того, что вошло ко мне в сердце, а  старец  запел  такие
стихи:
   "О голуби аль-Лива [570], вернитесь хоть раз ко мне -
   По вашим я голосам тоскую безмерно!
   Вернулись они к ветвям, едва не убив меня,
   И им не открыл едва я все свои тайны.
   И криком зовут они ушедшего, словно бы
   Вина напились они и им одержимы.
   Не видел мой глаз вовек голубок, подобных им,
   Хоть плачут, но из их глаз слеза не струится.
   И он пропел еще такие стихи:
   "О Неджда зефир, когда подуешь из Неджда ты,
   Твое дуновение тоски мне прибавит лишь.
   Голубка проворковала в утренний светлый час
   В ветвях переплетшихся лавровых и ивовых.
   И плачет в тоске она, как маленькое дитя,
   Являя тоску и страсть, которых не ведал я.
   Они говорят, что милый, если приблизится,
   Наскучит, и отдаленность лечит от страсти нас.
   Лечились по-всякому, и не исцелились мы.
   Но близость жилищ все ж лучше, чем отдаление,
   Хоть близость жилищ не может быть нам полезною,
   Коль тот, кто любим тобой, не знает к тебе любви".
   И потом старец сказал: "О Ибрахим, спой напев, который ты услышал,  и
придерживайся этого способа в своем пении, и научи ему твоих невольниц".
- "Повтори напев", - сказал я. Но старец молвил:  "Ты  не  нуждаешься  в
повторении, ты уже схватил его и покончил с ним".
   И потом он исчез передо мной, и я удивился и, взяв меч, вытащил его и
побежал к дверям гарема, но увидел, что они заперты.  И  я  спросил  не-
вольниц: "Что вы слышали?" И они сказали: "Мы слышали самое лучшее и са-
мое прекрасное пение".
   И тогда я вышел в недоумении к воротам дома и, увидев, что они запер-
ты, спросил привратников про старца, и они сказали: "Какой старец?  Кля-
немся Аллахом, к тебе не входил сегодня никто".
   И я вернулся, обдумывая это дело, и вдруг кто-то  невидимо  заговорил
из угла комнаты и сказал: "Не беда, о Абу-Исхак, я - Абу-Мурра [571], и  я
был сегодня твоим собутыльником. Не пугайся же!"
   И я поехал к ар-Рашиду и рассказал ему эту историю, и  ар-Рашид  ска-
зал: "Повтори напевы, которым ты научился от него". И  я  взял  лютню  и
стал играть, и вдруг оказывается, напевы крепко  утвердились  у  меня  в
груди.
   И ар-Рашид пришел от них в восторг и стал пить под них, хотя и не ув-
лекался вином, и говорил: "О, если бы он дал один день  насладиться  со-
бою, как дал насладиться тебе".
   И затем он приказал выдать мне награду, и я взял ее и уехал".