Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Повесть о любящем и любимом

 

примечания в квадратных скобках [   ]


  • Повесть о любящем и любимом, ночи 110-118
  • Повесть о любящем и любимом, ночи 119-128

     

     

    Тысяча и одна ночь. Сказки  
       Однажды Тадж-аль-Мулук поехал со свитой на охоту и ловлю. И они ехали
    пустыней и непрестанно подвигались четыре дня, пока  не  приблизились  к
    земле, покрытой зеленью, и увидели они там резвящихся зверей, деревья со
    спелыми плодами и полноводные ручьи. И Тадж-аль-Мулук сказал своим приб-
    лиженным: "Поставьте здесь сети и растяните их широким кругом, а встреча
    будет у начала круга, в таком-то месте". И его приказанию последовали и,
    расставив сети, растянули их широким кругом, и в круг собралось множест-
    во разных зверей и газелей, и звери кричали, ревели и бегали перед коня-
    ми.
       И тогда на них пустили собак, барсов и соколов. И стали  бить  зверей
    стрелами, попадая в смертельные места. И еще не дошли до  конца  загона,
    как было захвачено много зверей, а остальные убежали.
       А после этого Тадж-аль-Мулук спешился у воды и приказал принести дичь
    и разделил ее, отобрав для своего отца Сулейман-шаха  наилучших  зверей,
    отослал их ему, а часть он раздал своим вельможам.
       И он провел ночь в этом месте, а когда наступило утро, к ним  подошел
    большой караван, где были рабы и слуги и купцы. И этот  караван  остано-
    вился у воды и зелени. И, увидев путников, Тадж-аль-Мулук сказал  одному
    из своих приближенных: "Принеси мне сведения об этих людях и спроси  их,
    почему они остановились в этом месте". И гонец отправился к ним  и  ска-
    зал: "Расскажите нам, кто вы, и поторопитесь дать ответ". И они  отвеча-
    ли: "Мы купцы и остановились здесь для отдыха, так как место нашего при-
    вала далеко от нас, и мы расположились Здесь, доверяя царю Сулейман-шаху
    и его сыну. Мы знаем, что всякий, кто остановился близ его  владений,  в
    безопасности и может не опасаться. С нами дорогие  материи,  которые  мы
    привезли для его сына Тадж-альМулука".
       И посланный вернулся к царевичу и осведомил его, в чем дело, и  пере-
    дал ему то, что слышал от купцов. А царевич сказал  ему:  "Если  с  ними
    есть что-нибудь, что они привезли для меня, то я не вступлю в город и не
    двинусь отсюда, пока не осмотрю этого!"
       И он сел на коня и поехал, и невольники его поехали за ним,  и  когда
    он приблизился к каравану, купцы поднялись перед ним и пожелали ему  по-
    беды и успеха я вечной славы и превосходства. А ему уже разбили  палатку
    из красного атласа, расшитую жемчугом и драгоценными камнями. И постави-
    ли ему царское сиденье на шелковом ковре, вышитом посредине  изумрудами.
    И Тадж-аль-Мулук сел, а рабы встали перед ним. И он послал  к  купцам  и
    велел им принести все, что у них есть, и они пришли со своими  товарами.
    Тадж-аль-Мулук осмотрел все, и выбрал то, что ему подходило, и  заплатил
    им деньги сполна. А затем он сел на коня и хотел  уехать,  но  его  взор
    упал на караван, и он увидел юношу,  прекрасного  молодостью,  в  чистых
    одеждах, с изящными чертами, и у него был блестящий лоб и лицо, как  ме-
    сяц, но только красота этого юноши поблекла и его лицо покрыла бледность
    из-за разлуки с любимыми..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто одиннадцатая ночь
    
       Когда же настала сто одиннадцатая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
    о счастливый царь, что взор Тадж-альМулука упал на караван. И он  увидел
    юношу, прекрасного молодостью, в чистых одеждах, с изящными чертами,  но
    только красота этого юноши поблекла, и лицо его покрыла бледность  из-за
    разлуки с любимыми, и умножились его стоны и рыдания, и из глаз его тек-
    ли слезы, и он говорил такие стихи:
       "В разлуке давно уж мы, и длятся тоска и страх,
       И слезы из глаз моих, о друг мой, струей текут.
       И с сердцем простился я, когда мы расстались с ней,
       И вот я один теперь, - надежд нет и сердца нет.
       О други, постойте же и дайте проститься с той,
       Чья речь исцеляет вмиг болезни и недуги".
       И когда юноша окончил свои стихи, он еще немного поплакал  и  лишился
    чувств; и Тадж-аль-Мулук смотрел на него, изумляясь этому. А придя в се-
    бя, юноша бросил бесстрашный взор и произнес такие стихи:
       "Страшитесь очей ее - волшебна ведь сила их,
       И тем не спастись уже, кто стрелами глаз сражен.
       Поистине, черный глаз, хоть смотрит и томно он,
       Мечи рубит белые, хоть остры их лезвия.
       Не будьте обмануты речей ее нежностью -
       Поистине, пылкость их умы опьяняет нам.
       О нежная членами! Коснись ее тела шелк,
       Он кровью покрылся бы, как можешь ты видеть сам,
       Далеко от ног ее в браслетах до нежных плеч.
       И как запах мускуса сравнить с ее запахом?"
       И затем он издал вопль и лишился чувств, и Таджаль-Мулук, увидя,  что
    он в таком отчаянии, растерялся и подошел к нему, а юноша, очнувшись  от
    обморока и увидав, что царевич стоит над ним, поднялся на ноги и поцело-
    вал перед ним землю.
       "Почему ты не показал нам своих товаров?" - спросил его  Тадж-аль-Му-
    лук; и юноша сказал: "О владыка, в моих товарах нет  ничего  подходящего
    для твоего счастливого величества". Но царевич воскликнул:  "Обязательно
    покажи мне, какие есть у тебя товары, и расскажи мне, что с тобою. Я ви-
    жу, что глаза твои плачут и ты печален сердцем; и  если  ты  обижен,  мы
    уничтожим эту несправедливость, а если на тебе лежат долги, мы  заплатим
    их. Поистине, мое сердце из-за тебя сгорело, когда я увидал тебя".
       Потом Тадж-аль-Мулук велел поставить две скамеечки; и  ему  поставили
    скамеечку из слоновой кости, оплетенную золотом  и  шелком,  и  постлали
    шелковый ковер. И Тадж-аль-Мулук сел на скамейку, а юноше велел сесть на
    ковер и сказал ему: "Покажи мне твои товары". - "О  владыка,  -  отвечал
    юноша, - не напоминай мне об этом: мои товары для тебя не подходят".  Но
    Тадж-альМулук воскликнул: "Это неизбежно". И он велел кому-то  из  своих
    слуг принести товары, и их принесли, против воли юноши, и при виде их  у
    юноши потекли слезы, и он заплакал, застонал и стал жаловаться,  и,  ис-
    пуская глубокие вздохи, произнес такие стихи:
       "Клянусь твоих глаз игрой, сурьмою клянусь на них,
       И станом твоим клянусь, что нежен и гибок так,
       Вином твоих уст клянусь и сладостью меда их
       И нравом твоим клянусь, что нежен и гибок так, -
       Коль призрак твой явится мне ночью, мечта моя,
       Он слаще мне, чем покой от страха дрожащему".
       Потом юноша развернул товары и стал их показывать Тадж-аль-Мулуку ку-
    сок за куском и отрез за отрезом, и среди прочего он вынул одежду из ат-
    ласа, шитую золотом, которая стоила две тысячи динаров. И когда он  раз-
    вернул эту одежду, из нее выпал лоскут, и юноша поспешно схватил  его  и
    положил себе под бедро. И он забыл все познаваемое и произнес такие сти-
    хи:
       "Когда исцеленье дашь душе ты измученной
       Поистине, мир Плеяд мне ближе любви твоей!
       Разлука, тоска и страсть, любовь и томленье,
       Отсрочки, оттяжки вновь - от этого гибнет жизнь.
       Любовь не живит меня, в разлуке мне смерти нет,
       Вдали - не далеко я, не близок и ты ко мне,
       Ты чужд справедливости, и нет в тебе милости,
       Не дашь ты мне помощи - бежать же мне некуда.
       В любви к вам дороги все мне тесными сделались,
       И ныне не знаю я, куда мне направиться".
       И Тадж-аль-Мулук крайне удивился стихам, сказанным юношей, и не  знал
    он причины всего этого. А когда юноша взял лоскут и положил его под бед-
    ро, Тадж-альМулук спросил его: "Что это за лоскут?" - "О владыка, - ска-
    зал юноша, - я отказывался показать тебе мои товары только  из-за  этого
    лоскута: я не могу дать тебе посмотреть на него..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто двенадцатая ночь
    
       Когда же настала сто двенадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
    счастливый царь, что юноша сказал Тадж-аль-Мулуку: "Я отказывался  пока-
    зать тебе свои товары только из-за этого лоскута: я не  могу  дать  тебе
    посмотреть на него". Но Тадж-аль-Мулук воскликнул: "Я непременно на него
    посмотрю!" И стал настаивать и разгневался. И юноша вынул лоскут  из-под
    бедра и заплакал и застонал и стал жаловаться, и, испуская многие стена-
    ния, произнес такие стихи:
       "Не надо корить его - от брани страдает он.
       Я правду одну сказал, но слушать не хочет он.
       Аллаху вручаю я в долине луну мою
       Из стана; застежек свод - вот место восхода ей.
       Простился с ней, но лучше б с жизнью простился я,
       А с ней не прощался бы - так было б приятней мне.
       Как часто в разлуки день рассвет защищал меня,
       И слезы мои лились, и слезы лились ее.
       Аллахом клянусь, не лгу. В разлуке разорван был
       Покров оправдания, но я зачиню его.
       И телу покоя нет на ложе, и также ей
       Покоя на ложе нет с тех пор, как расстались мы.
       Во вред нам трудился рок рукою злосчастною,
       Он счастья меня лишил, и не дал он счастья ей.
       Заботу без примеси лил рок, наполняя нам
       Свой кубок; и пил я то, что выпить и ей пришлось".
       А когда он окончил свои стихи, Тадж-аль-Мулук  сказал  ему:  "Я  вижу
    твое тяжелое состояние. Расскажи мне, отчего ты плачешь при  взгляде  на
    этот лоскут?" И, услышав упоминание о лоскуте, юноша вздохнул и  сказал:
    "О владыка, моя история диковинна, и у меня случилось  чудесное  дело  с
    этим лоскутом и его владелицей и той, что нарисовала эти рисунки и изоб-
    ражения". И он развернул тот лоскут, и вдруг на нем оказалось  изображе-
    ние газели, вышитое шелком и украшенное червонным  золотом,  а  напротив
    нее - изображение другой газели, которое было вышито серебром, и на  шее
    у нее было ожерелье из червонного золота и три продолговатых  выдолблен-
    ных топаза.
       И, увидев это изображение и как оно хорошо исполнено,  Тадж-аль-Мулук
    воскликнул: "Да будет превознесен Аллах, научивший человека  тому,  чего
    он не знал!" И к сердцу его привязалось желание услышать  историю  этого
    юноши. "Расскажи мне, что у тебя случилось с обладательницей этой  газе-
    ли", - попросил он его, и юноша начал:
       "Знай, о владыка, что мой отец был купцом и не  имел  ребенка,  кроме
    меня. А у меня была двоюродная сестра, с которой я воспитывался  в  доме
    моего отца, так как ее отец умер. И перед смертью он  условился  с  моим
    отцом женить меня на ней; и когда я достиг зрелости мужчин, а  она  зре-
    лости женщин, ее не отделили от меня, и меня не отделили от нее. А потом
    отец поговорил с матерью и сказал: "В этом году мы напишем запись  Азиза
    и Азизы"; и он сговорился с нею об этом деле и начал приготовлять припа-
    сы для свадебных пиршеств. И при всем том мы с моей  двоюродной  сестрой
    спали в одной постели и не знали, как обстоит дело, она была более  рас-
    судительна, Знающа и сведуща, чем я.
       И тогда мой отец собрал все необходимое  для  торжества,  и  осталось
    только написать брачную запись и войти к моей двоюродной сестре; он  за-
    хотел написать запись после  пятничной  молитвы  и  отправился  к  своим
    друзьям из купцов и другим и уведомил их об этом, а  моя  мать  пошла  и
    пригласила своих подруг-женщин и позвала родственников. И  когда  пришел
    день пятницы, комнату, где должны были сидеть, помыли  и  вымыли  в  ней
    мраморный пол, и в нашем доме разостлали ковры и поставили там все,  что
    было нужно, завесив сначала стены тканью, вышитой золотом; и люди сгово-
    рились прийти к нам в дом после пятничной молитвы, и мой  отец  пошел  и
    приготовил халву и блюда со сластями, и осталось только написать запись.
       А мать послала меня в баню и послала за мной новое платье из  роскош-
    нейших одежд; и, выйдя из бани, я надел это роскошное платье, а оно было
    надушено, и когда я надел его, от  него  повеяло  благовонным  ароматом,
    распространившимся по дороге. Я хотел пойти в мечеть, но вспомнил об од-
    ном моем товарище и вернулся поискать его, чтобы он пришел, когда  будут
    делать запись, и я говорил себе: "Займусь этим делом, пока подойдет вре-
    мя молитвы".
       И я вошел в переулок, в который я еще никогда не входил; а я был пот-
    ный после бани из-за новой одежды, бывшей на мне, и пот тек, и  от  меня
    веяло благоуханием. Я сел в начале переулка отдохнуть  и  разостлал  под
    собою платок с каемкой, который был у меня, и мне стало очень  жарко,  и
    мой лоб вспотел, и пот лился мне на лицо, но я не мог обтереть его с ли-
    ца платком, так как платок был разостлан подо мной.
       Я хотел взять фарджию и обтереть ею щеку, но вдруг, не  знаю  откуда,
    упал на меня сверху белый платок. А этот платок был  нежнее  ветерка,  и
    вид его был приятней исцеления для больного, и я  схватил  его  рукой  и
    поднял голову кверху, чтобы посмотреть, откуда упал этот платок. И глаза
    мои встретились с глазами обладательницы этой газели..."
       И Шахразаду застигло, утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто тринадцатая ночь
    
       Когда же настала сто тринадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
    счастливый царь, что юноша говорил Тадж-альМулуку: "И  я  поднял  голову
    кверху, чтобы посмотреть, откуда этот платок, и глаза мои встретились  с
    глазами обладательницы этой газели. И вдруг, я вижу, высунулась  она  из
    окна с медной решеткой, и мои глаза не видали ничего прекраснее ее, и, в
    общем, мой язык бессилен ее описать. И, увидев, что я взглянул  на  нее,
    она положила палец в рот, а затем взяла свой средний палец  и  приложила
    его вплотную к указательному пальцу и оба пальца прижала к своему  телу,
    между грудями, а затем она убрала голову из окна, закрыла створку окошка
    и ушла. И в моем сердце вспыхнул огонь, и разгорелось великое  пламя,  и
    взгляд на нее оставил после себя тысячу вздохов, и я в растерянности  не
    слышал, что она сказала, и не понял, какие она делала знаки.
       И я взглянул на окошко во второй раз, но увидел, что оно  захлопнуто,
    и прождал до захода солнца, но не услышал ни звука и не  увидал  никого.
    И, отчаявшись увидеть ее, я встал с места и захватил платок, и  когда  я
    развернул его, от него повеяло запахом мускуса, и меня охватил от  этого
    запаха великий восторг, так что я стал как будто в раю. А затем я  расс-
    телил платок перед собою, и оттуда выпал тонкий листок бумаги, и когда я
    развернул листок, оказалось, что он пропитан благовонным ароматом  и  на
    нем написаны такие стихи:
       Послал я письмо к нему, на страсть его сетуя,
       И почерк мой тонок был, - а почерков много.
       Спросил он: "Мой друг, скажи, твой почерк - что сталось с ним?
       Так нежен и тонок он, едва его видно".
       Я молвил: "Затем, что сам и тонок и худ я стал:
       Таким-то вот почерком влюбленные пишут".
       Прочитав эти стихи, я устремил взор очей на красоту платка  и  увидел
    на одной из его каемок вышитые строчки такого двустишия:
       Написал пушок - о, как славен он средь писцов других -
       На щеках его пару тонких строк рейханом [177]
       "О, смущение для обеих лун, коль он явится!
       А согнется он - о, позор ветвям смущенным!"
       А на другой каемке были вышиты строки такого двустишия:
       Написал пушок темной амброю на жемчужине
       Пару тонких строк, как на яблоке агатом:
       "Убивают нас зрачки томные, лишь взглянут на нас,
       Опьяняют нас щеки нежные, не вино".
       И когда я увидел, какие были на платке стихи, в моем сердце вспыхнуло
    пламя огня и увеличились мои страсть и раздумье. И я взял платок  и  бу-
    мажку и принес их домой, не зная хитрости, чтобы соединиться с нею, и не
    мог я, в любви, говорить о подробностях.
       Я добрался до дому только тогда, когда прошла часть ночи,  и  увидел,
    что дочь моего дяди сидит и плачет; и, увидав меня, она вытерла слезы  и
    подошла ко мне и сняла с меня одежду и спросила, отчего меня не было.  И
    она рассказала мне: "Все люди (эмиры, вельможи, купцы и  другие)  собра-
    лись в нашем доме, и явились судьи и свидетели, и они  съели  кушанья  и
    просидели немного, ожидая твоего прихода, чтобы написать брачную запись,
    а когда они отчаялись, что ты придешь, то разошлись и ушли  своей  доро-
    гой. Твой отец, - говорила она, - сильно рассердился, из-за этого и пок-
    лялся, что он напишет запись только в будущем году, так как он  истратил
    на это торжество много денег. А что было с тобой сегодня, что ты  задер-
    жался до этого времени и случилось то, что случилось  из-за  твоего  от-
    сутствия?" - спросила она потом. И я ответил: "О  дочь  моего  дяди,  не
    спрашивай, что со мной случилось!" - и рассказал ей про платок и все со-
    общил ей с начала до конца. И она взяла бумажку и  платок  и  прочитала,
    что было на них написано, и слезы потекли по ее щекам, и она  произнесла
    такие стихи:
       Коль скажет кто: "Свободна страсть вначале", -
       Ответь: "Ты лжешь: все в страсти - принужденье,
       А принужденье не несет позора".
       И это верно, - так гласят преданья,
       Что не подделаны, коль разобрать их.
       Захочешь, скажешь: сладостная пытка,
       Иль боль внутри, иль сильные побои,
       Иль месть, иль счастье, или вожделенье,
       Что души услаждает или губит, -
       Я спутался в противопоставленьях.
       А вместе с тем пора любви - как праздник,
       Когда уста ее смеются вечно,
       И веянье духов ее отменно.
       Любовь прогонит все, что нас испортит, -
       В сердца холопов низких не вселится".
       Потом она спросила: "Что же она сказала тебе и какие сделала  знаки?"
    И я отвечал: "Она не произнесла ничего, а только положила палец в рот  и
    потом приложила к нему средний палец и прижала оба пальца к груди и  по-
    казала на землю, а затем она убрала голову из окна  и  заперла  окно.  И
    после этого я ее не видел, но она взяла с собою мое сердце, и  я  проси-
    дел, пока не скрылось солнце, ожидая, что она выглянет  из  окна  второй
    раз, но она этого не сделала, и, отчаявшись, я ушел из того места и при-
    шел домой. Вот моя повесть, и я хочу от тебя, чтобы ты мне помогла в мо-
    ем испытании".
       И Азиза подняла голову и сказала: "О сын моего дяди, если бы ты  пот-
    ребовал мой глаз, я бы, право, вырвала его для тебя из века. Я непремен-
    но помогу тебе в твоей нужде, и ей помогу в ее нужде: она в тебя влюбле-
    на так, как и ты влюблен в нее". - "А как истолковать ее знаки?" - спро-
    сил я; и Азиза ответила: "То, что она положила палец в  рот,  указывает,
    что ты у нее на таком же месте, как душа в ее теле, и что она вопьется в
    близость к тебе зубами мудрости. Платок указывает на привет  от  любящих
    возлюбленным; бумажка обозначает, что душа ее привязалась к тебе, а при-
    жатие двух пальцев к телу между грудями значит, что  она  говорит  тебе:
    через два дня приходи сюда, чтобы от твоего появления  прекратилась  моя
    забота. И знай, о сын моего дяди, что она тебя любит и доверяет тебе,  и
    вот какое у меня толкование ее знакам, а если бы я могла выходить и вхо-
    дить, я бы, наверное, свела тебя с нею в скорейшем времени и накрыла  бы
    вас своим подолом".
       И, услышав это от Азизы, - говорил юноша, - я поблагодарил ее  за  ее
    слова и сказал себе: "Потерплю два дня". И я просидел два дня  дома,  не
    выходя и не входя, и не ел и не пил, и я положил голову на  колени  моей
    двоюродной сестры, а она утешала меня и говорила: "Укрепи свою решимость
    и отвагу, успокой сердце и ум..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто четырнадцатая ночь
    
       Когда же настала сто четырнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
    о счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку: "А когда  эти  два
    дня окончились, дочь моего дяди сказала мне: "Успокой свою душу и  прох-
    лади глаза! Укрепи свою решимость, надень платье и  отправляйся  к  ней,
    как назначено".
       Потом она поднялась, дала мне переодеться и окурила меня, а затем она
    укрепила во мне силу и ободрила мне сердце, и я вышел, и  шел,  пока  не
    вошел в тот переулок. Я посидел немного на лавочке, и вдруг окно распах-
    нулось, и я своими глазами увидел ту женщину. И тут я  обмер,  а  очнув-
    шись, я укрепил свою волю и ободрился сердцем и взглянул на  нее  второй
    раз, но исчез из мира; а придя в себя, я увидел, что женщина держит в руке зеркало и красный платок. И, увидев меня, она  засучила  рукава  и,
    раздвинув свои пять пальцев, ударила  себя  по  груди  ладонью  и  пятью
    пальцами, а затем она подняла руки и выставила зеркало  из  окна,  после
    чего она взяла красный платок и ушла с ним, а вернувшись, три раза опус-
    тила его из окна в переулок, опуская и поднимая его,  и  потом  скрутила
    платок и свернула его рукою и наклонила голову. А затем она убрала голо-
    ву из окна и заперла окно, и ушла, не сказав мне ни единого слова;  нап-
    ротив, она оставила меня растерянным, и я не Знал, какие она делала зна-
    ки.
       Я просидел до вечерней поры, а потом пришел домой, около полуночи,  и
    я увидел, что дочь моего дяди положила щеку на руку и глаза ее льют сле-
    зы, и она говорила такие стихи:
       "Что за дело мне, что хулители за тебя бранят!
       Как утешиться, если строен ты, как ветвь тонкая?
       О видение, что украло душу и скрылся!
       Для любви узритской [178] спасенья нет от красавицы.
       Как турчанки очи - глаза ее, и разят они
       Сердца любящих, как не рубит меч с острым лезвием.
       Ты носить меня заставляешь бремя любви к тебе,
       Но рубашку я уж носить не в силах, - так слаб я стал.
       И я плакал кровью, слова услышав хулителей:
       "Из очей того, кого любишь ты, тебе меч грозит".
       Если б сердцем был я таков, как ты! Только телом я
       На твой стан похож - оно сгублено изнурением.
       О эмир! Суров красоты надсмотрщик - глаза твоя,
       И привратник - бровь - справедливости не желает знать,
       Лгут сказавшие, что красоты все Юсуф взял себе, -
       Сколько Юсуфов в красоте твоей заключается!
       И стараюсь я от тебя уйти, опасаясь глаз-
       Соглядатаев, во доколе мне принуждать себя?"
       И когда я услышал ее стихи, мои заботы увеличились, и умножились  мои
    горести, и я упал в углу комнаты, л Азиза встала и перенесла меня, а по-
    том она сняла с меня одежду и вытерла мое лицо рукавом и спросила  меня,
    что со мной случилось.
       И я рассказал ей обо всем, что испытал от той женщины, и она сказала:
    "О сын моего дяди, изъяснение знака ладонью  и  пятью  пальцами  таково:
    приходи через пять дней; а ее знак зеркалом  и  опусканием  и  поднятием
    красного платка и то, что она высунула голову из  окна,  означает:  сиди
    возле лавки красильщика, пока к тебе не придет мой посланный".
       И когда я услышал эти слова, в моем сердце загорелся огонь, и я воск-
    ликнул: "Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты права в этом объяснении!
    Я видел в переулке красильщика-еврея!"
       И я заплакал, а дочь моего дяди сказала мне: "Укрепи свою решимость и
    будь тверд сердцем; другой охвачен любовью несколько лет и стоек  против
    жара страсти, а ты влюблен только пять дней, так почему же ты так  горю-
    ешь?"
       И она принялась утешать меня речами и принесла мне еду, и я взял  ку-
    сочек и хотел его съесть, но не мог. И я отказался  от  питья  и  еды  и
    расстался со сладостью сна, и мое лицо пожелтело, и красоты мой  измени-
    лись, так как я прежде не любил и вкушал жар любви только в первый  раз.
    И я ослаб, и дочь моего дяди ослабла изза меня, и она рассказывала мне о
    состоянии влюбленных и любящих, чтобы меня утешить, каждую ночь, пока  я
    не засну, а просыпаясь, я находил ее не спящей из-за меня, и слезы бежа-
    ли у нее по щекам.
       И я жил так, пока не прошли эти пять дней, и тогда  дочь  моего  дяди
    нагрела мне воды и выкупала меня, и надела на меня  одежду,  и  сказала:
    "Отправляйся к ней. Да исполнит Аллах твою нужду и да  приведет  тебя  к
    тому, чего ты хочешь от твоей любимой!"
       И я пошел, и шел до тех пор, пока не пришел к началу того переулка, а
    день был субботний, и я увидел, что лавка красильщика заперта. Я  проси-
    дел подле нее, пока не прокричали призыв к предзакатной молитве; и солн-
    це пожелтело, и призвали к вечерней молитве, и настала ночь, а я не  ви-
    дел ни следа той женщины и не слышал ни звука, ни вести. И я  испугался,
    что сижу один, и поднялся и шел, точно пьяный, пока не пришел  домой,  а
    войдя, я увидел, что дочь моего дяди, Азиза,  стоит,  схватившись  одной
    рукой за колышек, вбитый в стену, а другая рука у нее на  груди,  и  она
    испускает вздохи и говорит такие стихи:
       "Сильна бедуинки страсть, родными покинутой,
       По иве томящейся и мирте Аравии!
       Увидевши путников, огнями любви она
       Костер обеспечит им, слезами бурдюк нальет, -
       И все ж не сильней любви к тому, кого я люблю,
       Но грешной считает он меня за любовь мою".
       А окончив стихи, она обернулась и увидала меня, и, вытерев слезы  ру-
    кавом, улыбнулась мне в лицо и сказала: "О сын моего  дяди,  да  обратит
    Аллах тебе на пользу то, что он даровал тебе! Почему ты не  провел  ночь
    подле твоей любимой и не удовлетворил твое желание с нею?" А я,  услышав
    ее слова, толкнул ее ногою в грудь, и она упала  на  стену  и  ударилась
    лбом о косяк, а там был колышек, и он попал ей в лоб.  И,  посмотрев  на
    нее, я увидел, что ее лоб рассечен и течет кровь..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто пятнадцатая ночь
    
       Когда же настала сто пятнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
    счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку: "Когда я ударил дочь
    моего дяди в грудь ногою, она наткнулась на косяк, и колышек попал ей  в
    лицо, и она раскроила себе лоб, и потекла кровь. И она промолчала  и  не
    сказала ни слова, но тотчас же встала и, оторвав лоскуток,  заткнула  им
    рану, повязала ее повязкою и вытерла кровь, лившуюся на ковер, как ни  в
    чем не бывало, а потом она подошла ко мне и улыбнулась мне в лицо и ска-
    зала нежным голосом: "Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я говорила это,
    не смеясь над тобою и над нею! Я мучилась головной болью, и у меня  было
    в мыслях пустить себе кровь, а сейчас моей голове стало легче, и лоб об-
    легчился. Расскажи мне, что с тобою было сегодня".
       И я рассказал обо всем, что мне выпало из-за этой женщины, и, расска-
    завши, заплакал, но Азиза молвила: "О сын моего дяди, радуйся  успеху  в
    твоем намерении к осуществлению твоих надежд! Поистине, это знак  согла-
    сия, и он состоит в том, что она скрылась от тебя, так как  желает  тебя
    испытать: стоек ты или нет и правда ли ты любишь ее, или нет.  А  завтра
    отправляйся на прежнее место и посмотри, что она тебе укажет; ты  близок
    к радостям, и твои печали прекратились".
       И она принялась утешать меня в моем горе, а я все больше огорчался  и
    печалился. А потом она принесла мне еду, но я толкнул поднос ногою,  так
    что все блюда разлетелись по сторонам, и воскликнул: "Все, кто  влюблен,
    - одержимые, и они не склонны к пище и не наслаждаются  сном!"  Но  дочь
    моего дяди, Азиза, сказала: "Клянусь Аллахом, о сын моего  дяди,  -  это
    признак любви!" - и у нее потекли слезы. Она подобрала черепки от блюд и
    остатки кушанья и стала развлекать меня рассказами, а  я  молил  Аллаха,
    чтобы настало утро. А когда утро наступило и засияло светом и  заблиста-
    ло, я отправился к той женщине и торопливо вошел в переулок и сел на ла-
    вочку. И вдруг окошко распахнулось, и она высунула голову из окна,  сме-
    ясь, а затем она скрылась и вернулась, и с ней было  зеркало,  кошель  и
    горшок, полный зеленых растений, а в руках у нее был светильник. И  пер-
    вым делом она взяла в руки зеркало и, сунув его в кошель, завязала его и
    бросила в комнату, а затем опустила волосы на лицо и  на  миг  приложила
    светильник к верхушкам растений, а после того взяла все это и ушла,  за-
    перев окно. И мое сердце разрывалось от этого и от ее скрытых  знаков  и
    тайных догадок, а она не сказала мне ни слова, и моя  страсть  от  этого
    усилилась и любовь и безумие увеличились.
       И я вернулся назад с плачущим оком и печальным  сердцем,  и  вошел  в
    свой дом, и увидел, что дочь моего дяди сидит лицом к стене. И сердце ее
    горело от забот и огорчений и ревности, но любовь  помешала  ей  сказать
    мне что-нибудь о своей страсти, так как она видела, что я влюблен и  бе-
    зумен. И я посмотрел на нее и увидел у нее на голове две  повязки:  одна
    из-за удара в лоб, а другая - на глазу, так как он стал у нее болеть  от
    долгого плача. И она была в наихудшем состоянии и, плача, говорила такие
    стихи:
       "Аллахом клянусь, друзья, владеть не могу я тем,
       Что Лейле [179] Аллах судил, ни тем, что судил он мне.
       Другому он дал ее, а мне к ней любовь послал;
       Зачем не послал он мне другое, чем к Лейле страсть?"
       А окончив стихи, она посмотрела и увидела меня, продолжая плакать,  и
    тогда она вытерла слезы и поднялась ко мне, но не могла говорить, таково
    было ее волнение.
       И она помолчала некоторое время, а потом сказала: "О сын моего  дяди,
    расскажи мне, что выпало тебе в этот раз"; и я рассказал  ей  обо  всем,
    что случилось, и тогда она воскликнула: "Терпи, пришла пора  твоей  бли-
    зости с нею, и ты достиг исполнения твоих надежд! Тем, что она  показала
    тебе зеркало и засунула его в кошель, она говорит тебе: когда  нырнет  в
    темноту солнце; а опустив волосы на лицо, она сказала: когда придет ночь
    и опустится темный мрак и покроет свет дня - приходи. А ее Знак  горшком
    с цветами говорит: когда придешь, войди в сад за переулком; а знак  све-
    чою означает: когда войдешь в сад, жди там; и где найдешь  горящий  све-
    тильник, туда и отправляйся, и садись возле него, и жди меня:  поистине,
    любовь к тебе меня убивает".
       И, услышав слова дочери моего дяди, я воскликнул от чрезмерной страс-
    ти и сказал: "Сколько ты еще будешь обещать и я стану ходить к  ней,  не
    достигая цели? Я не вижу в твоем объяснении правильного смысла!"
       И дочь моего дяди засмеялась и сказала: "У тебя должно остаться  тер-
    пения лишь на то, чтобы вытерпеть остаток этого дня, пока день не повер-
    нет на закат и не придет ночь с ее мраком, и тогда ты насладишься едине-
    нием и осуществлением надежд, и это - слова истины без лжи. - И она про-
    изнесла такое двустишие:
       Всех дней складки - пусть расправятся,
       И в дома забот не ставь ноги.
       Скольких дел нам не легко достичь,
       Но за ними близок счастья миг".
       И потом она подошла ко мне и стала утешать меня мягкими речами, но не
    осмеливалась принести мне какойнибудь еды, боясь, что я на  нее  рассер-
    жусь, и не надеялась она, что я склонюсь к ней. Она только хотела подой-
    ти ко мне и снять с меня платье, а потом она сказала мне: "О  сын  моего
    дяди, сядь, я расскажу тебе что-нибудь, что займет тебя до конца дня;  и
    если захочет Аллах великий, не придет еще ночь, как ты уже будешь  подле
    твоей любимой".
       Но я не стал смотреть на нее и принялся ждать прихода ночи и говорил:
    "Господи, ускорь приход ночи!" А когда пришла ночь, моя двоюродная сест-
    ра горько заплакала и дала мне зернышко чистого мускуса  и  сказала:  "О
    сын моего дяди, положи это зернышко в рот [180] и когда ты встретишься  со
    своей любимой и удовлетворишь с нею свою нужду и она разрешит  тебе  то,
    что ты желаешь, скажи ей такой стих:
       О люди влюбленные, Аллахом молю сказать,
       Что сделает молодец, коль сильно полюбит он?"
       А потом она поцеловала меня и заставила поклясться, что  я  произнесу
    этот стих из стихотворения, только когда буду выходить от этой  женщины;
    и я отвечал: "Слушаю и повинуюсь". И я вышел вечерней порой, и пошел,  и
    шел до тех пор, пока не достиг сада. И я нашел его ворота  открытыми,  и
    вошел, и увидел вдали свет, и направился к нему; и,  дойдя  до  него,  я
    увидел большое помещение со сводом, над которым был  купол  из  слоновой
    кости и черного дерева, и светильник был подвешен посреди купола. А  по-
    мещение устлано было шелковыми коврами, шитыми золотом и серебром, и тут
    была большая горящая свеча в подсвечнике из золота,  стоявшая  под  све-
    тильником, а посредине помещения был фонтан с разными  изображениями,  а
    рядом с фонтаном - скатерть, покрытая шелковой салфеткой, подле  которой
    стояла большая фарфоровая кружка, полная вина, и хрустальный кубок,  ук-
    рашенный золотом. А возле всего этого стоял большой закрытый  серебряный
    поднос. И я открыл его и увидел на нем всевозможные плоды: фиги,  грана-
    ты, виноград, померанцы, лимоны и апельсины; и между  ними  были  разные
    цветы: розы, жасмины, мирты, шиповник и нарциссы  и  всякие  благовонные
    растения.
       И я обезумел при виде этого помещения и обрадовался крайней радостью,
    и моя забота и горесть прекратились, но только я не нашел там  ни  одной
    твари Аллаха великого..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто шестнадцатая ночь
    
       Когда же настала сто шестнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
    о счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку: "И я обезумел  при
    виде этого помещения и обрадовался крайней радостью, но только я не  на-
    шел там ни одной твари Аллаха великого и не видел ни раба, ни невольницы
    и никого, кто бы заботился обо всем этом или сохранял эти вещи. И я  си-
    дел в этом покое, ожидая прихода моей любимой, пока не прошел первый час
    ночи, и второй час, и третий - а она не приходила. И  во  мне  усилились
    муки голода, так как я некоторое время не ел пищи из-за сильной любви; и
    когда я увидел это место и мне стало ясно, что дочь моего дяди правильно
    поняла знаки моей возлюбленной, я отдохнул душою и почувствовал муки го-
    лода. И возбудили во мне желание запахи  кушаний,  бывших  на  скатерти,
    когда я пришел в это место, и душа моя успокоилась относительно единения
    с любимой, и захотелось мне поесть. Я подошел к скатерти и поднял покры-
    вало и увидел посередине ее фарфоровое блюдо с  четырьмя  подрумяненными
    курицами, облитыми пряностями, а вокруг блюда стояли четыре тарелки: од-
    на с халвой, другая с гранатными зернышками, третья с баклавой [181] и четвер-
    тая с пышками, и на этих тарелках было и сладкое и кислое. И я поел  пы-
    шек и съел кусочек мяса и, принявшись за баклаву, съел немного и  ее,  а
    потом я обратился к халве и съел ее ложку, или две, или три, или четыре,
    и съел немного курятины и кусок хлеба. И тогда мой живот  наполнился,  и
    суставы у меня расслабли, и я слишком размяк, чтобы не спать, и  положил
    голову на подушку, вымыв сначала руки, и сон одолел меня, и я  не  знаю,
    что случилось со мной после этого. И я проснулся только тогда, когда ме-
    ня обжег жар солнца, так как я уже несколько  дней  не  вкушал  сна;  и,
    проснувшись, я нашел у себя на животе соль и уголь. Я встал  на  ноги  и
    стряхнул одежду и повернулся направо и налево, но не  увидел  никого,  и
    оказалось, что я лежал на мраморных плитах, без постели,  и  я  смутился
    умом и огорчился великим огорчением, и слезы побежали у меня по щекам, и
    я опечалился о самом себе. И, поднявшись, я отправился  домой,  и  когда
    пришел туда, то увидел, что дочь моего дяди ударяет рукой в грудь и пла-
    чет, проливая слезы и соперничая с облаками, что льют дождь, и она гово-
    рила такие стихи:
       "Дует ветер из мест родных, тихо вея;
       И дыханьем любовь в душе взволновал он.
       Ветер с востока! Пожалуй к нам поскорее!
       Всем влюбленным удел есть свой и удача.
       Коль могла бы обнять тебя - обняла бы,
       Как влюбленный любимой стан обнимает.
       Коль не вижу я брата лик, пусть отнимет
       Жизни радость совсем Аллах, и довольно.
       Если бы знать мне, растаяло ль его сердце,
       Как мое, от огня любви пламенея,
       А увидев меня, она поспешно встала и вытерла слезы, и  обратилась  ко
    мне с мягкой речью, и сказала: "О сын моего дяди, ты охвачен любовью,  и
    Аллах был к тебе милостив, внушив той, кого ты любишь, любовь к тебе,  а
    я в слезах и в горе из-за разлуки с тобой. Кто меня упрекнет и  кто  оп-
    равдает? Но Аллах да не взыщет с тебя из-за меня!"
       Потом она улыбнулась мне и, сняв с меня одежду, расправила ее и  ска-
    зала: "Клянусь Аллахом, это не запах того, кто наслаждался со своею  лю-
    бимой! Расскажи же мне, что с тобой случилось, о сын моего  дяди!"  И  я
    рассказал ей обо всем, что случилось со мною, и она второй  раз  улыбну-
    лась гневной улыбкой и воскликнула: "Поистине, мое  сердце  полно  боли!
    Пусть не живет тот, кто делает тебе больно! Эта женщина сильно превозно-
    сится над тобою, и, клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь для  тебя
    зла от нее. Знай, о сын моего дяди, объяснение соли такое: ты потонул во
    сне и похож на скверное кушанье, отвратительное для души, и тебя следует
    посолить, чтобы ты не был извергнут обратно. Ты объявляешь  себя  благо-
    родным влюбленным, а сон для влюбленных запретен, и твои  притязания  на
    любовь лживы. Но и ее любовь к тебе тоже лживая, так как, увидя, что  ты
    спишь, она не разбудила тебя; если бы ее любовь была искренна,  она  бы,
    наверное, тебя разбудила. А что до угля, то объяснение этого  знака  та-
    кое: очерни Аллах твое лицо, раз ты ложно объявил себя любящим; ты - мо-
    лодое дитя, и у тебя только и заботы, что поесть, попить да поспать. Вот
    объяснение ее знаков, да освободит тебя от нее великий Аллах!"
       Услышав эти слова, я ударил себя рукою в грудь и воскликнул: "Клянусь
    Аллахом, это и есть истина, так как я спал, а возлюбленные  не  спят!  Я
    сам себе обидчик, и больше всего повредили мне сон и еда! Что теперь бу-
    дет?"
       И я сильно заплакал и сказал дочери моего дяди: "Укажи мне, что  сде-
    лать, и пожалей меня - пожалеет тебя Аллах! - иначе я умру". А дочь мое-
    го дяди любила меня великой любовью..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семнадцатая ночь
    
       Когда же настала сто семнадцатая ночь, она сказала:
       "Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку:
    "И я сказал дочери моего дяди: "Укажи мне, что сделать, и пожалей меня -
    пожалеет тебя Аллах!" А она любила меня великой любовью, и ответила: "На
    голове и на глазах! Но только, о сын моего дяди, я  много  раз  говорила
    тебе: если бы я могла входить и выходить, я бы, наверное, свела  тебя  с
    нею в ближайшее время и накрыла бы вас своим подолом, и я поступаю с то-
    бою так лишь для того, чтобы ты был доволен. Если захочет Аллах великий,
    я не пожалею крайних усилий, чтобы свести вас; послушай же моих  слов  и
    повинуйся моему приказу. Иди в то самое место и сиди там, а когда  будет
    время вечера, сядь там  же,  где  ты  сидел,  и  остерегайся  что-нибудь
    съесть, так как пища навлекает сон. Берегись же заснуть;  она  придет  к
    тебе только после того, как минует четверть ночи, да избавит Аллах  тебя
    от ее зла!"
       Услышав эти слова, я обрадовался и стал молиться Аллаху, чтобы прошла
    ночь, а когда ночь прошла, я хотел уходить, и дочь  моего  дяди  сказала
    мне: "Если встретишься с нею, скажи ей тот прежний  стих,  когда  будешь
    уходить". И я ответил: "На голове и на глазах!" - и вышел и пошел в сад,
    и увидел, что помещение убрано так, как я видел в первый раз, и там было
    все, что нужно из кушаний, закусок и напитков, цветов и прочего. Я  под-
    нялся в это помещение и почувствовал запах кушаний, и моей душе  захоте-
    лось их, и я удерживал ее несколько раз, но не мог удержать. И  я  встал
    и, подойдя к скатерти, сиял покрывало и увидел блюдо кур, вокруг которо-
    го были четыре тарелки кушаний четырех сортов. И я съел  по  кусочку  от
    каждого кушанья, и съел немного халвы и кусок мяса,  и  выпил  шафранной
    подливки, которая мне понравилась, и я пил ее много, черпая ложкой, пока
    не насытился и не наполнил себе живот. А после этого  мои  веки  опусти-
    лись, и, взяв подушку, я положил ее под голову, думая:  "Может  быть,  я
    прилягу на нее и не засну". Но глаза мои сомкнулись, и  я  заснул  и  не
    проснулся раньше, чем взошло солнце; и я нашел  у  себя  на  животе  иг-
    ральную кость, палочку для игры в  таб,  финиковую  косточку  и  семечко
    сладкого рожка. И в помещении не было никакой  подстилки  или  чего-либо
    другого, и казалось, что там ничего не было.
       И я встал, стряхнул с себя все это, и вышел рассерженный, и шел, пока
    не дошел до дому. И я увидел, что дочь  моего  дяди  испускает  глубокие
    вздохи и говорит такие стихи:
       "Худ я телом, и ранено мое сердце,
       И струятся вдоль щек моих слез потоки,
       И любимый упорен так в обвиненьях,
       Но прекрасный что сделает-то прекрасно.
       О сын дяди! Наполнил ты страстью сердце, -
       Мои очи от горьких слез заболели".
       И я начал бранить дочь моего дяди и ругать ее, и она заплакала, а по-
    том вытерла слезы и, подойдя ко мне, поцеловала меня и  стала  прижимать
    меня к груди, а я отстранялся от нее и укорял себя.
       "О сын моего дяди, - сказала она мне, - ты, кажется,  заснул  сегодня
    ночью". И я отвечал ей: "Да, а проснувшись, я нашел игральную кость, па-
    лочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка,  и  я
    не Знаю, почему она так сделала". И я заплакал и, обратившись  к  Азизе,
    сказал: "Растолкуй мне, на что она указывает этими знаками, и скажи, что
    мне делать. Помоги мне в том, что со мной случилось!" - "На голове и  на
    глазах! - сказала она. - Палочкой от таба, которую она положила тебе  на
    живот, она указывает, что ты пришел, а твое сердце отсутствовало; и  она
    как будто говорит тебе: любовь не такова, не причисляй же себя  к  любя-
    щим. А косточкой финика она говорит тебе: если бы ты был  влюблен,  твое
    сердце, наверно, горело бы от любви, и ты не вкушал бы сладости сна, ибо
    любовь сладка, как финик, и зажигает в душе уголь. Рожковым семечком она
    тебе указывает, что сердце любимого утомилось,  и  говорит  тебе:  терпи
    разлуку с нами, как терпел Иов". Когда я услышал это толкование, в  моей
    душе вспыхнули огни и в моем сердце усилились  горести,  и  я  вскричал:
    "Аллах предопределил мне спать, так как у меня мало счастья! О дочь мое-
    го дяди, - сказал я потом, - заклинаю тебя  жизнью,  придумай  мне  хит-
    рость, чтобы я мог добраться до нее". И Азиза заплакала и  отвечала:  "О
    Азиз, сын моего дяди, мое сердце полно дум, и я не могу говорить. Но иди
    сегодня вечером в то же место и остерегайся уснуть, тогда ты  достигнешь
    желаемого. Вот так лучше всего поступить, и конец". - "Если захочет  Ал-
    лах, я не засну и сделаю так, как ты мне велишь", - сказал я; и дочь мо-
    его дяди поднялась и принесла мне пищу, говоря: "Поешь  теперь  вдоволь,
    чтобы у тебя не осталось желания". И я поел досыта, а когда пришла ночь,
    Азиза принесла мне великолепное платье, одела меня в него и взяла с меня
    клятву, что я скажу той женщине упомянутый стих, и предостерегла меня от
    сна. А потом я вышел от дочери моего дяди и отправился в сад и  пошел  в
    помещение. Я посмотрел на сад и стал открывать  себе  глаза  пальцами  и
    трясти головой, а когда пришла ночь..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто восемнадцатая ночь
    
       Когда же настала сто восемнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
    о счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку: "И я вошел в сад и
    поднялся в помещение, и посмотрел на сад. И когда пришла  ночь,  я  стал
    открывать себе глаза пальцами и трясти головой. Я  проголодался  оттого,
    что не спал; и на меня повеяло запахом кушаний, и мой голод усилился,  и
    тогда я направился к скатерти и, сняв покрывало, съел от каждого кушанья
    по кусочку. Я съел кусок мяса и, подойдя к фляге с вином,  сказал  себе:
    "Выпью кубок!", и выпил, а потом выпил второй и третий, до десяти, и ме-
    ня ударило воздухом, и я упал на землю, как убитый, и пролежал так, пока
    не настал день. И я проснулся и увидал себя вне сада, и на животе у меня
    был острый нож и железный дирхем. И я испугался, и взял их и принес  до-
    мой, и увидел, что дочь моего дяди говорит: "Поистине,  я  в  этом  доме
    бедная и печальная, нет мне помощника, кроме палача!"
       И, войдя, я упал во всю длину, и выронил из рук нож и дирхем,  и  ли-
    шился чувств; а очнувшись от обморока, я осведомил Азизу о том,  что  со
    мною произошло, и сказал ей: "Я не достиг желаемого!" И она сильно  опе-
    чалилась за меня, увидев, что я плачу и мучаюсь, и сказала: "Я уже обес-
    силела, советуя тебе не спать, ты не слушаешь моих  советов.  Мои  слова
    тебе ничем не помогут". - "Заклинаю тебя Аллахом, растолкуй мне, на  что
    указывает нож и железный дирхем!" - сказал я ей; и она отвечала: "Желез-
    ным дирхемом она указывает тебе на свой правый глаз и заклинает тебя  им
    и говорит: "Клянусь господом миров и моим правым глазом,  если  ты  вер-
    нешься другой раз и уснешь, я зарежу тебя этим ножом!" И я боюсь для те-
    бя зла от ее коварства, о сын моего дяди, и мое сердце  полно  печали  о
    тебе, но я не могу говорить. Если ты знаешь, что, вернувшись к  ней,  не
    заснешь, - возвращайся к ней и берегись сна, тогда ты получишь  то,  что
    тебе нужно; если же ты знаешь, что, вернувшись к ней, заснешь, как всег-
    да, и после этого пойдешь к ней и вправду заснешь, - она тебя зарежет".
       "А как же мне поступить, о дочь моего дяди? Прошу тебя, ради  Аллаха,
    помоги мне сегодня ночью!" - воскликнул я, и она сказала: "На  глазах  и
    на голове! Но только если ты послушаешься моих  слов  и  будешь  повино-
    ваться моему приказу, нужда твоя будет исполнена". - "Я слушаю твои сло-
    ва и повинуюсь твоему приказу!" - воскликнул я; и  она  сказала:  "Когда
    настанет время уходить, я скажу тебе". А затем она прижала меня к  груди
    и, положив меня в постель, до тех пор растирала мне ноги, пока  меня  не
    охватила дремота, а когда я погрузился в сон, она  взяла  опахало,  села
    около изголовья и обвевала мое лицо до конца дня. А под вечер она разбу-
    дила меня; и, проснувшись, я увидел, что она у моего изголовья с  опаха-
    лом в руках и так плачет, что слезы промочили ей одежду, но, увидев, что
    я проснулся, она вытерла слезы и принесла кое-какой еды; и когда я  стал
    отказываться, сказала мне: "Разве я не говорила тебе: "Слушайся  меня  и
    ешь". И я принялся есть, не противореча ей, и она клала мне пищу в  рот,
    а я жевал, пока не наполнился, и потом она напоила меня отваром  грудной
    ягоды с сахаром и, вымыв мне руки, осушила их платком и  обрызгала  меня
    розовой водой. И я сидел с ней в полном здоровье, а когда смерклось, она
    надела на меня одежду и сказала: "О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и
    не засыпай; она придет к тебе сегодня только в конце ночи, и если  захо-
    чет Аллах, ты сегодня ночью встретишься с нею. Но не забудь  моего  нас-
    тавления". И она заплакала, и моему сердцу стало больно за нее, что  она
    так много плачет. "Какое же это наставление?" - спросил я; и она  сказа-
    ла: "Когда будешь уходить от нее, скажи ей стих, который я раньше  гово-
    рила"" И я ушел от нее радостный, и отправился в сад, и вошел в  помеще-
    ние сытый, и сел, и бодрствовал до четверти ночи. А затем  ночь  показа-
    лась мне длинной, как год, и я сидел, бодрствуя, пока не прошло три чет-
    верти ночи и закричали петухи, и я почувствовал сильный голод из-за дол-
    гого бдения. И я подошел к столику и ел, пока не насытился, и голова моя
    отяжелела, и я захотел заснуть, но вдруг увидел свет, который приближал-
    ся издалека. Тогда я встал, вымыл руки и рот и разбудил свою душу, и че-
    рез малое время вдруг та женщина приходит с  десятью  девушками,  и  она
    между ними - как луна между звезд. На ней было платье из зеленого  атла-
    са, вышитое червонным золотом, и она была такова, как сказал поэт:
       Кичится с любимыми, одета в зеленое,
       Застежки расстегнуты и кудри распущены.
       "Как имя?" - я ей сказал; она мне ответила:
       "Я та, что всех любящих сердца прижгла углями". И стал я ей  сетовать
    на то, что терпел в любви.
       Она ж: "Не знаешь ты, что камню ты плачешься?"
       "Пусть камень - душа твоя, - в ответ я сказал тогда, -
       Заставил ведь течь Аллах из камня воды поток".
       И, увидев меня, она засмеялась и воскликнула: "Как это ты не заснул и
    сон не одолел тебя? Раз ты бодрствовал всю ночь, я знаю, что ты -  влюб-
    ленный, так как примета любящих - не спать ночью в борьбе со страстями".
       Затем она обратилась к невольницам и подмигнула им, и те удалились; а
    она подошла ко мне, и прижала меня к груди и поцеловала меня, а я  поце-
    ловал ее, - и это была ночь радости для сердца и прохлады для взора, как
    сказал о ней поэт:
       Век приятнее я не знал ночей, чем такая ночь,
       Когда кубок мой не стоял совсем без дела.
       Различил я сон и глаза мои в эту ночь совсем,
       По браслет ножной я с серьгою свел надолго.
       И мы легли вместе и проспали до утра, и тогда я  хотел  уйти,  но  он
    вдруг схватила меня и сказала: "По стой, я тебе что то скажу..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.