Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур

 

примечания в квадратных скобках [   ]


  • Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур, ночи 170-182
  • Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур, ночи 183-195
  • Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур, ночи 196-208
  • Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур, ночи 209-217
  • Повесть о Камар-аз-Замане и царевне Будур (продолжение)

     

     

    Тысяча и одна ночь. Сказки  
       Ночь, дополняющая до ста семидесяти
    
       Когда же настала ночь, дополняющая до ста семидесяти, Шахразада  ска-
    зала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что был в древние времена и ми-
    нувшие века и столетия царь, которого звали царь Шахраман. И был он  об-
    ладателем большого войска и челяди и слуг, но  только  велики  сделались
    его годы, и кости его размякли, и не было послано ему ребенка.
       И он размышлял про себя и печалился и беспокоился  и  пожаловался  на
    это одному из своих везирей и сказал: "Я боюсь, что, когда умру, царство
    погибнет, так как я не найду среди моих потомков кого-нибудь, чтобы  уп-
    равлять им после меня". И тот везирь отвечал ему: "Быть может, Аллах со-
    вершит впоследствии нечто; положись же на Аллаха, о царь, и  взмолись  к
    нему".
       И царь поднялся, совершил омовение и молитву в два раката и воззвал к
    великому Аллаху с правдивым намерением, а потом он призвал свою жену  на
    ложе и познал ее в это же время, и она зачала от него, по могуществу Ал-
    лаха великого.
       А когда завершились ее месяцы, она родила дитя мужского пола,  подоб-
    ное луне в ночь полнолуния, и царь назвал его Камар-аз-Заманом [209] и об-
    радовался ему до крайней степени. И он кликнул клич, чтобы город украси-
    ли, и город был украшен семь дней, и стучали в барабаны и били в  литав-
    ры. А младенцу царь назначил кормилиц и нянек, и воспитывался он в вели-
    чии и неге, пока не прожил пятнадцать лет. И он превосходил всех  красо-
    тою и прелестью и стройностью стана и соразмерностью, и отец любил его и
    не мог с ним расстаться ни ночью, ни днем.
       И отец мальчика пожаловался одному из своих везирей на великую любовь
    свою к сыну и сказал: "О везирь, поистине я боюсь,  что  дитя  мое,  Ка-
    мар-аз-Замана, постигнут удары судьбы и случайности, и хочу я женить его
    в течение моей жизни". - "Знай, о царь, - ответил ему везирь, - что  же-
    ниться значит проявить благородство нрава, и правильно будет,  чтобы  ты
    женил твоего сына, пока ты жив, раньше, чем сделаешь его султаном".
       И тогда царь Шахраман воскликнул: "Ко мне моего  сына  Камар-аз-Зама-
    на!" И тот явился, склонив голову к земле от смущения перед своим отцом.
    И отец сказал ему: "О Камар-аз-Заман, я хочу тебя женить и  порадоваться
    на тебя, пока я жив", - а юноша ответил: "О батюшка, знай, что нет у ме-
    ня охоты к браку и душа моя не склонна к женщинам, так как я нашел много
    книг и рассуждений об их коварстве и вероломстве. И поэт сказал:
       А коли вы спросите о женах, то истинно
       Я в женских делах премудр и опытен буду.
       И если седа глава у мужа иль мало средств,
       Не будет тогда ему в любви их удела.
       А другой сказал:
       Не слушайся женщин - вот покорность прекрасная,
       Несчастлив тот юноша, что женам узду вручил:
       Мешают они ему в достоинствах высшим стать,
       Хотя бы стремился он к науке лет тысячу".
       А окончив свои стихи, он сказал: "О батюшка, брак - нечто такое, чего
    я не сделаю никогда, хотя бы пришлось мне испить чашу гибели".
       И когда султан Шахраман услышал от своего сына такие слова, свет стал
    мраком перед лицом его, и он сильно огорчился..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят первая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят первая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что когда царь Шахраман услышал от своего  сына
    такие слова, свет стал мраком перед лицом его, и он огорчился,  что  его
    сын Камар-аз-Заман не послушался, когда он посоветовал ему жениться.  Но
    из-за сильной любви к сыну он не пожелал повторить ему эти речи  и  гне-
    вить его, а, напротив, проявил заботливость и оказал ему уважение и вся-
    ческую ласку, которой можно привлечь любовь к сердцу. А  при  всем  этом
    Камар-аз-Заман каждый день становился все более красив, прелестен,  изя-
    щен и изнежен.
       И царь Шахраман прождал целый год и увидел, что тот сделался соверше-
    нен по красноречию и прелести, и люди теряли из-за него честь. Все  вею-
    щие ветры разносили его милости, и стал он в  своей  красоте  искушением
    для влюбленных и по своему совершенству - цветущим садом для  тоскующих.
    Его речи были нежны, и лицо его смущало полную луну,  и  был  он  строен
    станом, соразмерен, изящен и изнежен, как будто он ветвь ивы или  трость
    бамбука. Его щека заменяла розу и анемон, а стан его - ветку ивы, и чер-
    ты его были изящны, как сказал о нем говоривший:
       Явился он, и сказали: "Хвала творцу!"
       Прославлен тот, кем он создан столь стройным был"
       Прекрасными всеми всюду владеет он,
       И все они покоряться должны ему,
       Слюна его жидким медом нам кажется,
       Нанизанный ряд жемчужин - в устах его.
       Все прелести он присвоил один себе
       И всех людей красотою ума лишил.
       Начертано красотою вдоль щек его:
       "Свидетель я, - нет красавца опричь его".
       А когда Камар-аз-Заману исполнился еще один год, его отец призвал его
    к себе и сказал ему; "О дитя мое, не  выслушаешь  ли  ты  меня?"  И  Ка-
    мар-аз-Заман пал на Землю перед своим отцом из почтительного страха  пе-
    ред ним, и устыдился и воскликнул: "О батюшка, как мне  тебя  не  выслу-
    шать, когда Аллах мне велел тебе повиноваться и не быть ослушником?"
       "О дитя мое, - сказал ему тогда царь Шахраман, - Знай, что я хочу те-
    бя женить и порадоваться на тебя при жизни и сделать тебя султаном в мо-
    ем царстве прежде моей смерти".
       И когда Камар-аз-Заман услышал это от своего отца, он ненадолго поту-
    пил голову, а потом поднял ее и сказал: "О батюшка, такое  я  не  сделаю
    никогда, хотя бы пришлось мне испить чашу гибели. Я знаю и  уверен,  что
    великий Аллах вменил мне в обязанность повиноваться тебе, но, ради Алла-
    ха, прошу тебя, не принуждай меня к браку и не думай, что я женюсь  ког-
    да-либо в моей жизни, так как я читал книги древних и недавно  живших  и
    осведомлен о том, какие их постигли  от  женщин  искушения,  бедствия  и
    беспредельные козни, и о том, что рассказывают про их  хитрости.  А  как
    прекрасны слова поэта:
       Распутницей кто обманут,
       Тому не видать свободы,
       Хоть тысячу он построит
       Покрытых железом замков.
       Ведь строить их бесполезно,
       И крепости не помогут,
       И женщины всех обманут -
       Далеких так же, как близких,
       Они себе красят пальцы
       И в косы вплетают ленты
       И веки чернят сурьмою,
       И пьем из-за них мы горесть,
       А как прекрасны слова другого:
       Право, женщины, если даже звать к воздержанию их, -
       Кости мертвые, что растерзаны хищным ястребом.
       Ночью речи их и все тайны их тебе отданы,
       А наутро ноги и руки их не твои уже.
       Точно хан [210] они, где ночуешь ты, а с зарей - в пути,
       И не знаешь ты, кто ночует в нем, когда нет тебя".
       Услышав от своего сына Камар-аз-Замана эти слова и поняв эти нанизан-
    ные стихи, царь Шахраман не дал ему ответа вследствие своей крайней люб-
    ви к нему и оказал ему еще большую милость и уважение.
       И собрание разошлось в тот же час, и, после того  как  собрание  было
    распущено, царь позвал своего везиря и уединился с ним и сказал ему:  "О
    везирь, поведай мне, как мне поступить с  моим  сыном  Камар-аз-Заманом,
    как женить его..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят вторая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят вторая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что царь потребовал к себе везиря и уединился с
    ним и сказал ему: "О везирь, скажи мне, как мне поступить с  моим  сыном
    Камар-аз-Заманом. Я спросил у тебя совета насчет его брака, и это ты мне
    посоветовал его женить, прежде чем я сделаю его султаном.  Я  говорил  с
    сыном о браке много раз, но он не согласился со мною; посоветуй  же  мне
    теперь, о везирь, что мне делать?" - "О царь, - ответил везирь, - потер-
    пи еще год, а потом, когда ты захочешь заговорить с твоим сыном об  этом
    деле, не говори тайком, но заведи с ним речь в день суда, когда все  ве-
    зири и эмиры будут присутствовать и все войска будут стоять  тут  же.  И
    когда эти люди соберутся, пошли в ту минуту за твоим сыном  Камар-аз-За-
    маном и вели ему явиться, а когда он явится, скажи ему о женитьбе в при-
    сутствии везирей и вельмож и обладателей власти. Он обязательно устыдит-
    ся и не сможет тебе противоречить в их присутствии".
       Услышав от своего везиря эти слова, царь Шахраман обрадовался великою
    радостью и счел  правильным  его  мнение  и  наградил  его  великолепным
    платьем. И царь Шахраман не говорил со своим сыном Камар-аз-Заманом  год
    о женитьбе. И с каждым днем из дней, что проходили над ним, юноша стано-
    вился все более красив, прекрасен, блестящ и  совершенен,  и  достиг  он
    возраста близкого к двадцати годам, и Аллах облачил его в одежду прелес-
    ти и увенчал его венцом совершенства. И око  его  околдовывало  сильнее,
    чем Харут [211], а игра его взора больше сбивала с пути,  чем  Тагут  [212].
    Его щеки сияли румянцем, и веки издевались над острорежущим,  а  белизна
    его лба говорила о блестящей луне, и чернота волос была подобна  мрачной
    ночи. Его стан был тоньше летучей паутинки, а  бедра  тяжелее  песчаного
    холма; вид его боков возбуждал горесть, и стан его  сетовал  на  тяжесть
    бедер, и прелести его смущали род людской, как сказал о  нем  кто-то  из
    поэтов в таких стихах:
       Я щекой его и улыбкой уст поклянусь тебе
       И стрелами глаз, оперенными его чарами"
       Клянусь мягкостью я боков его, острием очей,
       Белизной чела и волос его чернотой клянусь.
       И бровями теми, что сон прогнали с очей моих,
       Мною властвуя запрещением и велением,
       И ланиты розой и миртой нежной пушка его,
       И улыбкой уст и жемчужин рядом во рту его,
       И изгибом шеи и дивным станом клянусь его,
       Что взрастил гранатов плоды своих на груди его,
       Клянусь бедрами, что дрожат всегда, коль он движется,
       Иль спокоен он, клянусь нежностью я боков его;
       Шелковистой кожей и живостью я клянусь его,
       И красою всей, что присвоена целиком ему,
       И рукой его, вечно щедрою, и правдивостью
       Языка его, и хорошим родом, и знатностью.
       Я клянусь, что мускус, дознаться коль, - аромат его,
       И дыханьем амбры нам веет ветер из уст его.
       Точно так же солнце светящее не сравнится с ним,
       И сочту я месяц обрезком малым ногтей его".
       И затем царь Шахраман слушал речи везиря еще год,  пока  не  случился
    день праздника..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят третья ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят третья ночь, она  сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что царь Шахраман послушался  совета  везиря  и
    ждал еще год, пока не случился день праздника. И пришел день суда, и зал
    собраний царя наполнился тогда эмирами, везирями, вельможами  царства  и
    воинами и людьми власти, а затем царь послал За своим сыном Камар-аз-За-
    маном, и тот, явившись, три раза поцеловал землю меж рук своего  отца  и
    встал перед ним, заложив руки за спину.
       И его отец сказал ему: "Знай, о дитя мое, что я послал за тобой и ве-
    лел тебе на сей раз явиться в это собрание, где присутствуют перед  нами
    все вельможи царства, только для того, чтобы дать тебе одно  приказание,
    насчет которого ты мне не прекословь. А именно: ты женишься, ибо я желаю
    женить тебя на дочери какого-нибудь царя и порадоваться на  тебя  прежде
    моей смерти".
       Услышав это от своего отца, Камар-аз-Заман опустил ненадолго голову к
    земле, а затем поднял голову к отцу, и его охватили в эту минуту безумие
    юности и глупость молодости, и он воскликнул: "Что до меня, то я никогда
    не женюсь, хотя бы мне пришлось испить чаши гибели, а что касается тебя,
    то ты старец великий по годам, но малый по уму! Разве  ты  не  спрашивал
    меня о браке раньше сегодняшнего дня уже дважды, кроме этого раза,  а  я
    не соглашался на это?"
       Потом Камар-аз-Заман разъединил руки, заложенные за спину, и  засучил
    перед своим отцом рукава до локтей, будучи гневен, и сказал своему  отцу
    много слов, и сердце его волновалось, и его отец смутился, и  ему  стало
    стыдно, так как это случилось перед вельможами его  царства  и  воинами,
    присутствовавшими на празднике. А потом царя Шахрамана  охватила  ярость
    царей, и он закричал на своего сына, так что устрашил его, и крикнул не-
    вольникам, которые были перед ним, и сказал им: "Схватите его!"
       И невольники побежали к царевичу, обгоняя друг друга, и схватили  его
    и поставили перед его отцом, и тот приказал скрутить  ему  руки,  и  Ка-
    мар-аз-Замана скрутили и поставили перед царем, и он  поник  головой  от
    страха и ужаса, и его лоб и лицо покрылись жемчугом испарины, и  сильное
    смущение и стыд охватили его.
       И тогда отец стал бранить и ругать его и воскликнул:  "Горе  тебе,  о
    дитя прелюбодеяния и питомец бесстыдства! Как может быть таким твой  от-
    вет мне перед моей стражей и воинами! Но тебя еще до сих  пор  никто  не
    проучил..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят четвертая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до
    меня, о счастливый царь,  что  царь  Шахраман  сказал  своему  сыну  Ка-
    мар-аз-Заману: "Как может быть таким твой ответ мне перед моей стражей и
    воинами! Но тебя еще до сих пор никто не проучил! Разве  ты  не  знаешь,
    что если бы поступок, который совершен тобою, исходил от простолюдина из
    числа простых людей, Это было бы с его стороны очень гадко?"
       Потом царь велел своим невольникам развязать скрученного Камар-аз-За-
    мана и заточить его в одной из башен крепости. Тогда его взяли и  отвели
    в древнюю башню, где была разрушенная комната,  а  посреди  комнаты  был
    развалившийся старый колодец. И комнату подмели и вытерли там пол и пос-
    тавили в ней для Камар-азЗамана ложе, а на ложе ему  постлали  матрас  и
    коврик и положили подушку и принесли большой фонарь и свечу, так  как  в
    этой комнате было темно днем.
       А затем невольники ввели Камар-аз-Замана в это помещение и  у  дверей
    комнаты поставили евнуха. И Камараз-Заман поднялся на ложе,  с  разбитым
    сердцем и печальной душой, и он упрекал себя и раскаивался  в  том,  что
    произошло у него с отцом, когда раскаяние было ему бесполезно.  "Прокля-
    ни, Аллах, брак и девушек и обманщиц женщин! - воскликнул он. - О,  если
    бы я послушался моего отца и женился! Поступи я так, мне было бы  лучше,
    чем в этой тюрьме".
       Вот что было с Камар-аз-Заманом. Что же касается его отца, то он пре-
    бывал на престоле своего царства остаток дня, до времени заката, а затем
    уединился с везирем и сказал ему: "Знай, о везирь, ты был причиной всего
    того, что произошло между мной и моим сыном, так как ты посоветовал  мне
    то, что посоветовал. Что же ты посоветуешь  мне  делать  теперь?"  -  "О
    царь, - ответил ему везирь, - оставь твоего сына в тюрьме на  пятнадцать
    дней, а потом призови его к себе и вели ему жениться: он не  будет  тебе
    больше противоречить..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят пятая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до ме-
    ня, о счастливый царь, что везирь сказал царю Шахраману: "Оставь  твоего
    сына в тюрьме на пятнадцать дней, а потом призови его к себе и вели  ему
    жениться: он не будет тебе больше противоречить".
       И царь последовал совету везиря. Он пролежал эту ночь с сердцем,  за-
    нятым мыслью о сыне, так как любил его великой любовью, ибо  не  было  у
    него другого ребенка. А к царю Шахраману всякую ночь приходил сон только
    тогда, когда он клал руку под голову своему сыну Камар-аз-Заману. И царь
    провел эту ночь с умом расстроенным из-за сына, и он ворочался с боку на
    бок, точно лежал на углях дерева -  гада  [213],  и  его  охватило  беспо-
    койство, и сон не брал его всю эту ночь. И глаза его пролили слезы, и он
    произнес такие стихи:
       "Долга надо мною ночь, а сплетники дремлют.
       "Довольно тебе души, разлукой смущенной, -
       Я молвил (а ночь моя еще от забот длинней), -
       Ужель не вернешься ты, сияние утра? -
       И слова другого:
       Как заметил я, что Плеяд глаза сном смежаются,
       И укрылся звезда Севера дремотой,
       А Медведица в платье горести обнажила лик, -
       Тотчас понял я, что свет утренний скончался",
       Вот что было с царем Шахраманом. Что же касается Камар-аз-Замана,  то
    когда пришла к нему ночь, евнух подал ему фонарь, зажег для него свечу и
    вставил ее в подсвечник, а потом он подал ему кое-чего съестного, и  Ка-
    мар-аз-Заман немного поел. И он принялся укорять себя за то, что был не-
    вежой по отношению к отцу, и сказал своей душе: "О  душа,  разве  ты  не
    знаешь, что сын Адама - заложник своего языка и что именно язык человека
    ввергает его в гибель?"
       А потом глаза его пролили слезы, и он заплакал о том, что совершил. С
    болящей душой и расколовшимся сердцем он до крайности раскаивался в том,
    как он поступил по отношению к отцу, и произнес:
       "Знай: смерть несут юноше оплошности уст его,
       Хотя не погибнет муж, оплошно ступив ногой,
       Оплошность из уст его снесет ему голову,
       А если споткнется он, - здрав будет со временем",
       А когда Камар-аз-Заман кончил есть, он потребовал, чтобы  ему  вымыли
    руки, и невольник вымыл ему руки после еды, и затем Камар-аз-Заман  под-
    нялся и совершил предзакатную и ночную молитву [214] и сел..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят шестая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят шестая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман, сын царя Шахрамана,  совер-
    шил предзакатную и ночную молитву и сидел на ложе, читая Коран. Он  про-
    чел главы "О корове", "Семейство Имрана", "Я-Син", "Ар-Рахман", "Благос-
    ловенна власть", "Чистосердечие" и "Главы-охранительницы" и закончил мо-
    лением и возгласом: "У Аллаха ищу защиты!"
       А потом он лег на ложе, на матрас из мадинского атласа, одинаковый по
    обе стороны и набитый иракским шелком, а под головой у него была  подуш-
    ка, набитая перьями страуса. И когда он захотел лечь,  он  снял  верхнюю
    одежду и, освободившись от платья, лег в рубахе из тонкой вощеной  мате-
    рии, а голова его была покрыта голубой мервской повязкой. И  в  тот  час
    этой ночи Камараз-Заман стал подобен луне, когда она бывает полной в че-
    тырнадцатую ночь месяца. Потом он накрылся шелковым плащом и  заснул,  и
    фонарь горел у него в ногах, а свеча горела над его головой, и  он  спал
    до первой трети ночи, не зная, что скрыто для него в неведомом и что ему
    предопределил ведающий сокровенное.
       И  случилось  по  предопределенному  велению  и  заранее  назначенной
    судьбе, что эта башня и эта комната были  старые,  покинутые  в  течение
    многих лет. И в комнате был римский колодец, где пребывала джинния,  ко-
    торая жила в нем. А звали ее Маймуна, и была  она  из  потомства  Иблиса
    проклятого и дочерью Димирьята, одного из знаменитых царей джиннов..."
       И Шахразаду застигло утро, в она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят седьмая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят седьмая ночь, она сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что эту джиннию звали Маймуна, и была  она  до-
    черью Димирьята, одного из знаменитых царей [215] джиннов.
       И когда Камар-аз-Заман проспал до первой трети ночи, эта ифритка под-
    нялась из римского колодца и направилась к небу, чтобы украдкой  подслу-
    шивать [216], и, оказавшись на верху колодца, она  увидела  свет,  который
    горел в башне, в противность обычаю. А ифритка эта жила в том месте дол-
    гий срок лет, и она сказала про себя: "Я ничего такого здесь  раньше  не
    видела", - и, увидев свет, она изумилась до крайности, и  ей  пришло  на
    ум, что этому обстоятельству непременно должна быть причина.
       И она направилась в сторону этого света и, увидев, что он исходит  из
    комнаты, подошла к ней и увидала евнуха, который спал у дверей  комнаты.
    А войдя в комнату, она нашла там поставленное ложе и на нем спящего  че-
    ловека, и свеча горела у него в головах, а фонарь горел у его ног. И иф-
    ритка Маймуна подивилась этому Свету и мало-помалу  подошла  к  нему  и,
    опустив крылья, встала у ложа.
       Она сняла плащ с лица Камар-аз-Замана и взглянула на него и некоторое
    время стояла, ошеломленная его красотою и прелестью,  и  оказалось,  что
    сияние его лица сильнее света свечки, и лицо его мерцало светом, и глаза
    его, во сне, стали как глаза газели, и зрачки его почернели и щеки  зар-
    делись и веки расслабли, а брови изогнулись, как лук, и повеяло от  него
    благовонным мускусом, как сказал о нем поэт:
       Я лобзал его, и чернели томно зрачки его,
       Искусители, и щека его алела.
       О душа, коль скажут хулители, что красе его
       Есть подобие, так скажи ты им: "Подайте!"
       И когда ифритка Маймуна, дочь Димирьята, увидала его, она  прославила
    Аллаха и воскликнула: "Благословен Аллах, лучший из творцов!" (А эта иф-
    ритка была из правоверных джиннов.) Она продолжала некоторое время смот-
    реть в лицо Камар-аз-Замана, восклицая: "Нет бога, кроме  Аллаха!"  -  и
    завидуя юноше, завидуя его красоте и прелести, и потом сказала про себя:
    "Клянусь Аллахом, я не буду ему вредить и никому не дам  его  обидеть  и
    выкуплю его от всякого зла! Поистине, это красивое  лицо  достойно  лишь
    того, чтобы на него смотрели и прославляли за него Аллаха. Но как  могло
    случиться, что родные положили его в это разрушенное место;  если  бы  к
    нему сейчас явился кто-нибудь из наших маридов, он наверное  погубил  бы
    "его".
       Потом ифритка склонилась над Камар-аз-Заманом и поцеловала его  между
    глаз, а после этого она опустила плащ ему на лицо и, накрыв его, распах-
    нула крылья и полетела в сторону неба. Она вылетела  из-под  сводов  той
    комнаты и продолжала лететь по воздуху, поднимаясь ввысь, пока не  приб-
    лизилась к нижнему небу [217]. И вдруг она  услыхала  хлопанье  крыльев  в
    воздухе и направилась на этот шум. И когда она приблизилась,  то  оказа-
    лось, что Это ифрит, которого звали Дахнаш, и Маймуна низверглась на не-
    го, как низвергается ястреб.
       И когда Дахнаш почуял ее и узнал, что это Маймуна, дочь царя джиннов,
    он испугался, и у него затряслись поджилки. И он попросил у нее защиты и
    сказал ей: "Заклинаю тебя величайшим, благороднейшим  именем,  и  вышним
    талисманом, что вырезан на перстне Сулеймана [218], будь со мною мягкой  и
    не вреди мне!"
       И Маймуна услышала от Дахнаша эти слова, и сердце  ее  сжалилось  над
    ним, и она сказала: "Ты заклинаешь меня, о проклятый,  великою  клятвой,
    но я не отпущу тебя, пока ты не расскажешь, откуда ты сейчас  прилетел".
    - "О госпожа, - ответил ифрит, - знай, что прилетел я из крайних городов
    Китая и с внутренних островов. Я расскажу тебе о диковине, которую я ви-
    дел в эту ночь, и если ты найдешь, что мои слова - правда,  позволь  мне
    лететь своей дорогой и напиши мне твоей рукой свидетельство, что я  твой
    вольноотпущенник, чтобы мне не причинил зла никто из племени  джиннов  -
    летающих, вышних, нижних или ныряющих".
       И Маймуна спросила его: "Что же ты видел этой ночью, о лжец, о  прок-
    лятый? Рассказывай и не лги мне, желая спастись  от  меня  своей  ложью.
    Клянусь надписью, вырезанной в гнезде перстня Сулеймана ибн Дауда, - мир
    с ними обоими! - если твои слова не будут правдивы, я вырву  тебе  перья
    своей рукой, порву твою кожу и переломаю тебе кости!"  И  ифрит  Дахнаш,
    сын Шамхураша крылатого, ответил ей; "Я согласен, о госпожа, на это  ус-
    ловие..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят восьмая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло  ме-
    ня, о счастливый царь, что Дахнаш ответил Маймуне: "Я согласен, о госпо-
    жа, на это условие, - а потом он сказал: - Знай,  о  госпожа,  что  этой
    ночью я улетел с внутренних островов в землях китайских (а это земля ца-
    ря аль-Гайюра, владыки островов и земель и семи дворцов). И у этого Варя
    я видел дочку, лучше которой не сотворил Аллах в ее время. Я не могу те-
    бе описать ее, так как мой язык не имеет сил, чтобы ее описать как долж-
    но, но я упомяну о некоторых ее качествах приблизительно.  Ее  волосы  -
    как ночь разлуки и расставанья, а лицо ее - точно дни единенья, и отлич-
    но описал ее тот, кто сказал:
       Распустила три она локона из волос своих
       Ночью темною и четыре ночи явила нам,
       И к луне на небе лицом она обратилась,
       И явила мне две луны она одновременно.
       И нос ее - как острие полированного меча, а щеки - точно  алое  вино.
    Ее щеки похожи на анемон, и губы ее - точно  кораллы  или  сердолик,  ее
    слюна желаннее вина, и вкус ее погасит мучительный огонь. Ее языком дви-
    жет великий разум и всегда готовый ответ, и грудь  ее  -  искушение  для
    тех, кто ее видит. Слава же тому, кто ее сотворил и соразмерил!
       И две руки ее круглые и гладкие, как сказал о  ней  поэт,  охваченный
    любовью:
       И кисти, которые, браслетов не будь на них,
       Текли бы из рукавов, как быстрый ручей течет.
       А груди ее точно две шкатулки из слоновой кости, сиянье  которых  за-
    имствуют луна и солнце. И живот у нее в свернутых складках, как  складки
    египетских материи, расшитых парчой,  и  складки  эти  подобны  бумажным
    свиткам. И доходит это все до тонкого стана, подобного призраку  вообра-
    жения, а он покоится на бедрах, похожих на кучи песку, и сажают они  ее,
    когда она хочет встать, я пробуждают ее, когда она хочет спать, как ска-
    зал поэт (и хорошо сказал):
       И бедра ее ко слабому прикрепились,
       А бедра ведь те и к ней и ко мне жестоки.
       Как вспомню я их, меня поднимут они тотчас,
       Ее же они, коль встанет она, посадят.
       И этот таз обременяет две ляжки, округленные и гладкие, а икры  ее  -
    точно столбы из жемчуга, и все это носят ноги, тонкие и заостренные, как
    острие копья, - творение заботливого, судящего. И подивился я  их  малым
    размерам: как могут они носить то, что над ними? И я был краток в описа-
    нии и кончаю его, боясь затянуть..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто семьдесят девятая ночь
    
       Когда же настала сто семьдесят девятая ночь, она сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что ифрит Дахнаш ибн Шамхураш  говорил  ифритке
    Маймуне: "И я был краток в описании ее, боясь его затянуть".
       И, услышав описание этой девушки и ее  красоты  и  прелести,  Маймуна
    изумилась, а Дахнаш сказал ей:  "Поистине,  отец  этой  девушки  могучий
    царь, витязь нападающий, погружающийся в шум битв и ночью и днем.  И  не
    страшится он смерти и не боится кончины, ибо он жестокий  несправедливец
    и мрачный видом покровитель.
       Он обладает войсками и отрядами, областями, островами, городами и до-
    мами, и зовут его царь аль-Гайюр, владыка островов, морей и  семи  двор-
    цов. И любил он свою дочь, ту девушку, которую я  описал  тебе,  сильной
    любовью. Из-за своей любви к ней он свез к себе богатства всех  царей  и
    построил ей семь дворцов - каждый дворец особого рода: первый  дворец  -
    из хрусталя, второй - из мрамора, третий - из китайского железа, четвер-
    тый дворец - из руд и драгоценных камней, пятый - из глины, разноцветных
    агатов и алмазов, шестой дворец - из серебра и седьмой - из золота.
       И он наполнил эти семь дворцов разнообразными, роскошными коврами  из
    шелка, золотыми и серебряными сосудами и всякой утварью,  которая  нужна
    царям. И он приказал своей дочери жить в каждом из  этих  дворцов  часть
    года, а затем переезжать в другой дворец. А имя ее - царевна Будур [219].
       И когда красота царевны сделалась знаменита и молва о ней распростра-
    нилась по странам, все цари стали посылать к ее отцу, сватая у него  де-
    вушку. И отец советовался с нею и склонял ее к замужеству, но  разговоры
    о замужестве были ей отвратительны. И она говорила своему отцу:  "О  ба-
    тюшка, нет у меня никакой охоты выходить замуж. Я госпожа, правительница
    и царица, и правлю людьми и  не  хочу  мужчины,  который  будет  править
    мною".
       И всякий раз, как она отказывалась выйти замуж,  желание  сватавшихся
    все увеличивалось. И тогда все цари внутренних островов Китая  принялись
    посылать ее отцу подарки и редкости и писать ему  относительно  брака  с
    нею. И отец много раз советовал ей выйти замуж, по девушка  прекословила
    ему и была с ним дерзка, и разгневалась на него и сказала:  "О  батюшка,
    если ты еще раз заговоришь со мной о  замужестве,  я  пойду  в  комнату,
    возьму меч и воткну его рукояткой в землю, а острие я приложу к животу и
    обопрусь на него, так что оно выйдет из моей спины, и убью себя".
       И когда отец услышал от дочери эти слова, свет стал мраком пред лицом
    его, и сердце его загорелось из-за дочери великим огнем.  Он  испугался,
    что она убьет себя, и не знал, как быть с нею и с царями, которые к  ней
    посватались.
       "Если уж тебе никак не выйти замуж, воздержись от того, чтобы входить
    и выходить", - сказал он ей, и затем ввел ее в комнату, заточил ее там и
    приставил, чтобы сторожить ее, десять старух управительниц. Он  запретил
    ей появляться в тех семи дворцах и сделал вид, что гневен на нее,  а  ко
    всем царям он отправил письма и известил их, что разум  девушки  поражен
    бесноватостью. И сейчас год, как она в заточении".
       А потом ифрит Дахнаш сказал ифритке Маймуне:  "Я  отправляюсь  к  ней
    каждую ночь, о госпожа, и смотрю на нее и наслаждаюсь ее лицом, и  целую
    ее, спящую, меж глаз. Из за любви к ней я не причиняю ей вреда или  обид
    и не сажусь на нее, так как ее юность прекрасна и прелесть ее  редкостна
    и каждый, кто увидит ее, приревнует к самому себе. Заклинаю тебя, о гос-
    пожа, воротись со мною и посмотри на ее красоту, прелесть и  стройность,
    и соразмерность, а после этого, если захочешь меня наказать  и  взять  в
    плен, сделай это: ведь и приказ и запрет принадлежит тебе".
       И ифрит Дахнаш поник головой и опустил крылья к земле, а ифритка Май-
    муна, посмеявшись над его словами и плюнув ему в лицо, сказала: "Что та-
    кое эта девушка, про которую ты говоришь? Она только черепок, чтобы  мо-
    читься! Фу! Фу! Клянусь Аллахом, я думала, что у  тебя  диковинное  дело
    или удивительная история, о проклятый! А как же было бы, если бы ты уви-
    дел моего возлюбленного! Я сегодня ночью видела  такого  человека,  что,
    если бы ты его увидел хоть во сне, ты бы наверное стал расслабленным и у
    тебя потекли бы слюни". - "А что за история с этим юношей?" - спросил ее
    Дахнаш.
       И Маймуна сказала: "Знай, о Дахнаш, что с этим  юношей  случилось  то
    же, что случилось с твоей возлюбленной, о которой ты говорил:  его  отец
    много раз приказывал ему жениться, а он отказывался, и когда он не  пос-
    лушался отца, тот рассердился и заточил его в башне, где я живу.  И  се-
    годня ночью я поднялась и увидала его". - "О госпожа, - сказал Дахнаш, -
    покажи мне Этого юношу, чтобы я посмотрел, красивей ли он, чем моя  воз-
    любленная, царевна Будур, или нет. Я не думаю, что найдется в теперешнее
    время подобный моей возлюбленной". - "Ты лжешь, о проклятый, о скверней-
    ший из маридов и презреннейший из чертей! -  воскликнула  ифритка.  -  Я
    уверена, что не найдется подобного моему возлюбленному в этих землях..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Ночь, дополняющая до ста восьмидесяти
    
       Когда же настала ночь, дополняющая до ста восьмидесяти, она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что ифритка  Маймуна  сказала  ифриту
    Дахнашу: "Я уверена, что не найдется  подобного  моему  возлюбленному  в
    этих землях. Сумасшедший ты, что ли, что сравниваешь свою возлюбленную с
    моим возлюбленным?" - "Заклинаю тебя Аллахом, госпожа, полети со мной  и
    посмотри на мою возлюбленную, а я вернусь с тобою и посмотрю  на  твоего
    возлюбленного", - сказал ей Дахнаш.
       И Маймуна воскликнула: "Обязательно, о проклятый,  ты  ведь  коварный
    черт! Но я полечу с тобой и ты полетишь со мной  только  с  каким-нибудь
    залогом и с условием, что, если твоя возлюбленная, которую ты  любишь  и
    превозносишь сверх меры, окажется лучше моего возлюбленного, о котором я
    говорила и которого я люблю и превозношу, - этот залог будет тебе против
    меня. Но если окажется лучше мой возлюбленный, - залог будет мне  против
    тебя".
       "О госпожа, - отвечал ей ифрит Дахнаш, - я принимаю от тебя это усло-
    вие и согласен на него. Отправимся со мною на острова". -  "Нет!  Место,
    где мой возлюбленный, ближе, чем место  твоей  возлюбленной,  -  сказала
    Маймуна. - Вот он, под нами. Спустись со мною, чтобы посмотреть на моего
    возлюбленного, а потом мы отправимся к твоей возлюбленной".
       И Дахнаш сказал: "Внимание и повиновение!" - а затем  они  спустились
    вниз и сошли в круглое помещение, которое было в башне. И Маймуна  оста-
    новила Дахнаша возле ложа и, протянув руку, подняла шелковое покрывало с
    лица Камар-аз-Замана, сына царя Шахрамана, и лицо его  заблистало,  зас-
    веркало, засветилось и засияло. И Маймуна взглянула на него и в  тот  же
    час и минуту обернулась к Дахнашу и воскликнула: "Смотри, о проклятый, и
    не будь безобразнейшим из безумцев! Мы - женщины, и он для  нас  искуше-
    ние". [220]
       И Дахнаш посмотрел на юношу и некоторое время его разглядывал, а  по-
    том он покачал головой и сказал Маймуне: "Клянусь Аллахом, госпожа, тебе
    простительно, но против тебя остается еще нечто другое: положение женщи-
    ны не таково, как положение мужчины. Клянусь Аллахом, поистине твой воз-
    любленный более всех тварей сходен с моей возлюбленной по красоте и пре-
    лести, блеску и совершенству, и оба они как будто вместе вылиты в  форме
    красоты".
       И когда Маймуна услышала от Дахнаша эти слова, свет стал мраком  пред
    лицом ее, и она ударила его крылом по голове крепким ударом, который ед-
    ва не порешил его, так он был силен. А затем она  воскликнула:  "Клянусь
    светом лика его величия,  ты  сейчас  же  отправишься,  о  проклятый,  и
    возьмешь твою возлюбленную, которую ты любишь, и быстро принесешь  ее  в
    это место, чтобы мы свели их обоих и посмотрели бы на них, когда они бу-
    дут спать вместе, близко друг от друга. И тогда нам станет ясно, который
    из них красивее и прекраснее другого. А если ты, о проклятый, сейчас  же
    не сделаешь того, что я тебе приказываю, я сожгу тебя моим огнем, и  за-
    кидаю тебя искрами, и разорву тебя на куски, и разбросаю в  пустынях,  и
    сделаю тебя назиданием для оседлого и путешествующего". - "О госпожа,  -
    сказал Дахнаш, - я обязан сделать это для тебя, но я знаю, что моя  воз-
    любленная красивее и усладигельнее".
       После этого ифрит Дахнаш полетел, в тот же час и  минуту,  и  Маймуна
    полетела с ним, чтобы стеречь его, и они скрылись на некоторое время,  а
    потом оба прилетели, неся ту девушку.
       А на ней была венецианская рубашка, тонкая, с двумя Золотыми  каемка-
    ми, и была она украшена диковинными вышивками, а по краям  рукавов  были
    написаны такие стихи:
       Три вещи мешают ей прийти посетить наш дом
       (Страшны соглядатаи и злые завистники):
       Сиянье чела ее, и звон драгоценностей,
       И амбры прекрасный дух, что в складках сокрыт ее.
       Пусть скроет чело совсем она рукавом своим
       И снимет уборы все, но как же ей с потом быть?
       И Дахнаш с Маймуном до тех пор несли эту девушку, пока не опустили ее
    и не положили рядом с юношей Камар-аз-Заманом..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто восемьдесят первая ночь
    
       Когда же настала сто восемьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что ифрит Дахнаш и ифритка Маймуна до  тех  пор
    несли царевну Будур, пока не опустились и не положили ее рядом с  юношей
    Камар-аз-Заманом на ложе. И они открыли их лица, и оба более всех  людей
    походили друг на друга, и были они словно двойники или несравненные брат
    и сестра, и служили искушением для богобоязненных, как сказал о них ясно
    говорящий поэт:
       О сердце, одного красавца не любя,
       Теряя разум в ласках и мольбах пред ним;
       Полюби красавцев ты всех зараз - и увидишь ты:
       Коль уйдет один, так другой придет тотчас к тебе,
       А другой сказал:
       Глаза мои видели, что двое лежат в пыли,
       Хотел бы я, чтоб они на веки легли мои.
       И Дахнаш с Маймуном стали смотреть на них, и Дахнаш воскликнул: "Кля-
    нусь Аллахом, хорошо, о госпожа! Моя любимая красивей!" - "Нет, мой воз-
    любленный красивей! - сказала Маймуна. - Горе тебе, Дахнаш, ты слеп гла-
    зами и сердцем и не отличаешь тощего от жирного. Разве сокроется истина?
    Не видишь ты, как он красив и прелестен, строен и соразмерен? Горе тебе,
    послушай, что я скажу о моем возлюбленном, и если ты искренно любишь ту,
    в кого ты влюблен, скажи про нее то, что я скажу о моем любимом".
       И Маймуна поцеловала Камар-аз-Замана меж  глаз  многими  поцелуями  и
    произнесла такую касыду [221].
       "Что за дело мне до хулителя, что бранит тебя?
       Как утешиться, когда ветка ты, вечно гибкая?
       Насурьмлен твой глаз, колдовство свое навевает он,
       И любви узритской [222] исхода нет, когда смотрит он.
       Как турчанки очи: творят они с сердцем раненым
       Даже большее, чем отточенный и блестящий меч.
       Бремя тяжкое на меня взвалила любви она,
       Но, поистине, чтоб носить рубаху, я слишком слаб.
       Моя страсть к тебе, как и знаешь ты, и любовь к тебе
       В меня вложена, а любовь к другому - притворство лишь,
       Но имей я сердце такое же, как твоя душа,
       Я бы не был тонок и худ теперь, как твой гибкий стан,
       О луна небес! Всею прелестью и красой ее
       В описаниях наградить должно средь других людей.
       Все хулители говорили мне: "Кто такая та,
       О ком плачешь ты?" - и ответил я: "Опишите!" - им.
       О жестокость сердца, ты мягкости от боков ее
       Научиться можешь, и, может быть, станешь мягче ты"
       О эмир, суров красоты надсмотрщик - глаза твои,
       И привратник-бровь справедливости не желает знать.
       Лгут сказавшие, что красоты все Юсуф [223] взял себе -
       Сколько Юсуфов в красоте твоей заключается!
       Я для джиннов страшен, коль встречу их, но когда с тобой
       Повстречаюсь я, то трепещет сердце и страшно мне"
       И стараюсь я от тебя уйти, опасаясь глаз
       Соглядатаев, но доколе мне принуждать себя?
       Черны локоны и чело его красотой блестит,
       И прекрасны очи, и стан его прям и гибок так".
       И, услышав стихи Маймуны о ее возлюбленном, Дахнаш пришел  в  великий
    восторг и до крайности удивился..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Сто восемьдесят вторая ночь
    
       Когда же настала сто восемьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что когда ифрит Дахнаш услышал  стихи  Маймуны,
    он затрясся от великого восторга и воскликнул: "Поистине, ты хорошо ска-
    зала о том, кого ты любишь и прекрасно описала его, и я тоже обязательно
    не пожалею стараний и, как могу, скажу что-нибудь о моей возлюбленной".
       Потом Дахнаш подошел к девушке Будур, поцеловал ее меж глаз  и,  пос-
    мотрев на Маймуну и на Будур, свою возлюбленную, произнес  такую  касыду
    (а он сам себя не сознавал):
       "За любовь к прекрасной хулят меня и бранят они -
       Ошибаются, по неведенью ошибаются!
       Подари сближенье влюбленному! Ведь поистине,
       Если вкусит он расставание, так погибнет он.
       Поражен слезами, влюбившись, я, и силен их ток,
       И как будто кровь из-под век моих изливается.
       Не дивись тому, что испытывал я в любви своей,
       Но дивись тому, что был узнан я, когда скрылись вы.
       Да лишусь любви я, коль скверное я задумаю!
       Пусть любовь наскучит, иль будет сердце неискренно! -
       И еще слова поэта:
       Опустел их стан и жилища их в долине,
       И повержен я, и элодей мой удалился.
       Я пьян вином любви моей, и пляшет
       В глазах слеза под песнь вожака верблюдов.
       Я стремлюсь к счастью и близости, и уверен я,
       Что блаженство я лишь в Будур найду счастливой.
       Не знаю я, на что из трех стану сетовать,
       Перечислю я, вот послушай, я считаю:
       На глаза ее меченосные иль на стаи ее,
       Что копье несет, иль кудрей ее кольчугу.
       Она молвила (а я спрашивал о ней всякого,
       Кого встречу я из кочевых и оседлых):
       "Я в душе твоей, так направь же взор в ее сторону
       И найдешь меня", - и ответил я: "Где дух мой?"
       Услышав от Дахнаша эти стихи, Маймуна сказала: "Отлично, о Дахнаш, но
    кто из этих двух лучше?" - "Моя возлюбленная Будур лучше, чем твой  воз-
    любленный", - ответил Дахнаш. И Маймуна воскликнула: "Ты лжешь,  прокля-
    тый! Нет, мой возлюбленный лучше, чем твоя возлюбленная!" - "Моя возлюб-
    ленная лучше", - сказал Дахнаш. И они до тех пор  возражали  друг  другу
    словами, пока Маймуна не закричала на Дахнаша и не захотела броситься на
    него.
       И Дахнаш смирился перед нею и смягчил свои речи и сказал:  "Пусть  не
    будет тяжела для тебя истина! Прекратим твои и мои речи: каждый  из  нас
    свидетельствует, что его возлюбленный лучше, и оба мы отворачиваемся  от
    слов другого. Нам нужен кто-нибудь, кто установит между нами решение,  и
    мы положимся на то, что он скажет". - "Я согласна  на  это",  -  сказала
    Маймуна.
       А затем она ударила рукой об землю, и оттуда появился ифрит - кривой,
    горбатый и шелудивый, с глазами, прорезанными на лице вдоль, а на голове
    у него было семь рогов и четыре пряди волос, которые спускались  до  пя-
    ток. Его руки были как вилы, ноги как мачты, и у  него  были  ногти  как
    когти льва и копыта как у дикого осла. И когда  этот  ифрит  появился  и
    увидал Маймуну, он поцеловал перед ней землю, а потом встал, заложив ру-
    ки за спину, и спросил: "Что тебе нужно, о госпожа, о дочь царя?"  -  "О
    Кашкаш, - сказала она, - я хочу, чтобы ты рассудил меня с этим проклятым
    Дахнашем".
       И затем она рассказала ему всю историю, с начала до  конца,  и  тогда
    ифрит Кашкаш посмотрел на лицо этого юноши и на лицо той девушки и  уви-
    дел, что они спят обнявшись и каждый из них положил руку под шею  друго-
    го, и они сходны по красоте и одинаковы в прелести. И марид Кашкаш  пос-
    мотрел на них и подивился их красоте и прелести, и, продлив свои взгляды
    на юношу и девушку, обернулся к Маймуне и произнес такие стихи:
       "Посещай любимых, и пусть бранят завистники -
       Ведь против страсти помочь не может завистливый,
       И Аллах не создал прекраснее в мире зрелища,
       Чем влюбленные, что в одной постели лежат вдвоем.
       Обнялись они, и покров согласия объемлет их,
       А подушку им заменяют плечи и кисти рун"
       И когда сердца заключат с любовью союз навек -
       По холодному люди бьют железу, узнай, тогда,
       И когда дружит хоть один с тобой, он прекрасный друг:
       Проводи же жизнь ты с подобным другом и счастлив будь.
       О хулящие за любовь влюбленных, возможно ли
       Исправление тех, у кого душа испорчена?
       О владыка мой, милосердый бог, дай нам свидеться
       Перед кончиною хоть на день один, на единственный!"
       Потом ифрит Кашкаш обратился к Маймуне и Дахнашу и сказал  им:  "Кля-
    нусь Аллахом, если вы хотите истины, то я скажу, что оба  они  равны  по
    красоте, прелести, блеску и совершенству, и отличить их можно только  по
    полу - мужскому и женскому. Но у меня есть другой способ: разбудим одно-
    го из них так, чтобы другой не знал, и тот, кто загорится любовью к сво-
    ему соседу, будет ниже его по красоте и прелести". -  "Это  мнение  пра-
    вильное!" - воскликнула Маймуна, а Дахнаш сказал:
       "Я согласен на это!"
       И тогда Дахнаш принял образ блохи и  укусил  Камар-аз-Замана,  и  тот
    вскочил со сна, испуганный..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.