Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице

Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице

примечания в квадратных скобках [   ]


  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 863-867
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 868-873
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 874-879
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 880-884
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 885-890
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 891-894

     

     

    Тысяча и одна ночь. Сказки  
       Рассказывают также, - начала новую сказку  Шахразада,  -  что  был  в
    древние времена и минувшие века и годы один человек  -  купец,  в  земле
    египетской, по имени Тадж-ад-дин, и был он из числа великих купцов и лю-
    дей верных и благородных, но только он увлекался  путешествиями  во  все
    страны и любил ездить по степям, пустыням, равнинам и кручам, и  морским
    островам, ища дирхема и динара. И были у него рабы, невольники, слуги  и
    рабыни, и долго подвергал он себя опасностям, и терпел он в путешествиях
    то, от чего седыми станут малые дети, и был он среди купцов того времени
    богаче всех деньгами и прекраснее всех речами. Он обладал конями, и  му-
    лами, и верблюдами, двугорбыми и одногорбыми, и были у него кули,  мешки
    и товары, и деньги, и материи бесподобные - свертки тканей из Химса, ба-
    альбекские одежды, куски шелкового полотна, одеяния из Мерва, отрезы ин-
    дийской материи, багдадские воротники,  магрибинские  бурнусы,  турецкие
    невольники, абиссинские слуги, румские рабыни и египетские  прислужники,
    и были мешки для его поклажи - шелковые, так как у него было  много  де-
    нег. И был он редкостно красив, с гибкими движениями и, изгибаясь, вызы-
    вал желание, как сказал о нем кто-то из описывающих его:
       О, вот купец! Я видел - влюбленные
       Сражались все из-за него в битве.
       И молвил он: "Чего народ тут шумит?"
       И молвил я: "Из-за тебя, купчик!"
       А другой сказал, описывая его, и отличился, и выразил о нем желаемое:
       О, вот купец! Для близости он пришел,
       И взорами смутил он мне сердце.
       И молвил он: "Чего ты смущаешься?"
       И молвил я: "Из-за тебя, купчик!"
       И был у этого купца ребенок мужского пола по имени Али Нур-ад-дин,  и
    был он подобен луне, когда она становится полной  в  четырнадцатую  ночь
    месяца, редкостно красивый и прекрасный, изящный в стройности  и  сораз-
    мерности. И в один из дней этот мальчик сел, по обычаю, в  лавке  своего
    отца, чтобы продавать и покупать, брать и отдавать, и окружили  его  сы-
    новья купцов, и стал он между ними подобен луне средь звезд, с  блистаю-
    щим лбом, румяными щеками, молодым пушком и  телом,  точно  мрамор,  как
    сказал о нем поэт:
       "Опиши нас!" - рек красавец.
       Молвил я: "Ты лучше всех!"
       И сказал я слово кратко:
       "Все прекрасно, знай, в тебе!"
       А также сказал о нем один из описывающих его:
       Вот родинка на поле его ланиты,
       Как точка амбры на мраморной тарелке.
       А взоров его меч тому вещает:
       "Аллах велик!" - кто страсти не послушен.
       И сыновья купцов пригласили его и сказали: "О Сиди Нур-ад-дин, мы хо-
    тим сегодня погулять с тобой в такомто саду". И юноша ответил: "Я только
    спрошусь у отца: я могу пойти лишь с его позволения". И когда они разго-
    варивали, вдруг пришел его отец, Тадж-ад-дин, и его сын посмотрел на не-
    го и сказал: "О батюшка, дети купцов приглашают меня погулять с  ними  в
    таком-то саду. Позволишь ли ты мне это?" - "Да, о дитя мое",  -  ответил
    Тадж-ад-дин. И затем он дал сыну немного денег и сказал: "Отправляйся  с
    ними".
       И дети купцов сели на ослов и мулов, и Нур-ад-дин тоже сел на мула  и
    отправился с ними в сад, где было все, что желательно душе  и  услаждает
    очи. Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у  сада
    сводчатые ворота, подобные портику во дворце, и лазоревые ворота, подоб-
    ные вратам райских садов, привратника которых звали Ридван, а  над  ними
    было сто палок с виноградными лозами всевозможных цветов:  красных,  по-
    добных кораллам, черных, точно носы негров, и белых, как голубиные яйца.
    И были там сливы, гранаты и груши, абрикосы и яблоки -  все  это  разных
    родов и разнообразных цветов, купами и отдельно..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот шестьдесят четвертая ночь
    
       Когда же настала восемьсот шестьдесят четвертая  ночь,  она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов, войдя в сад, увидели
    в нем полностью все, чего желают уста и язык, и нашли там и разноцветный
    виноград, кучами и отдельно, как сказал о нем поэт:
       Виноград вот, а вкус его - вкус напитка,
       Цветом мрачен и ворону он подобен.
       Средь листвы своей вырос он, и ты видишь -
       Пальцам женщин подобен он в темной краске.
       И сказал о нем также другой поэт:
       Вот лозы - с палочек своих свисая,
       Они меня напомнят худобою.
       Напомнят они мед и воду в кружке
       И, бывши суслом, обратятся в вина.
       И потом юноши пришли к беседке в саду и увидели Ридвана,  привратника
    сада, который сидел в этой беседке, точно он, Ридван,  -  страж  райских
    садов. И они увидели, что на этой беседке написаны такие стихи:
       Аллах, напои тот сад, где кисти свисают вниз,
       И ветки, упившись сильно, с ними склоняются.
       Когда ж заплясать заставит ветки рука ветров"
       Украсит их дождь с небес жемчужными точками.
       А внутри беседки они увидели такие написанные стихи:
       Войдем с тобой, приятель, в прекрасный сад -
       Заботы ржу снять сможет он с сердца нам.
       Там ветерок, идя, запинается,
       И все цветы в руках улыбаются.
       И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов  и  цветов:
    вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и  голуби,  что  воркуют  на
    ветвях, а в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами
    и плодами услаждающими, подобно тому, как сказал поэт:
       Ветерок в ветвях пролетел его, и сходство есть
       В них с красавицей, что в одежде пышной качается.
       А ручьи его нам мечи напомнят, коль вынут их
       Руки витязей из теснины ножен, хранящих их.
       И также сказал о нем поэт:
       Под ветвями струй протянулся ток, и вечно он
       Отражает образ прекрасный их в глубине своей.
       Но, смекнувши, ветер из ревности полетел к ветвям,
       И сейчас же их от сближения отклонил он с ним.
       А на деревьях в этом саду было каждого плода по паре, и  были  в  нем
    гранаты, похожие на кайраванские шарики, как сказал поэт и отличился:
       Вот гранаты с тончайшей кожей; сходны
       С грудями девы, выступят коль округло.
       Когда очистишь их, они покажут
       Нам яхонты, смущающие рассудок.
       А также сказал о них поэт:
       О круглая! Всякому, кто к ней в глубину проник,
       Покажет она рубины в складках из Абкара.
       Гранат! Я его сравнил, когда увидал его
       С грудями невинных дев иль с мраморным куполом.
       Больного в нем исцеленье, здравие для него,
       О нем изречение пророка пречистого.
       О нем говорит Аллах - высоко возвышен он! -
       Слова столь глубокие в писанье начертанном.
       И были в этом саду яблоки - сахарные, мускусные и  даманийские,  оше-
    ломляющие взор, как сказал о них поэт:
       Вот яблоко двух цветов - напомнит смотрящему
       Любимого с любящим ланиты, что встретились.
       На ветке они блестят, в чудесном несходные.
       Один из них темен, а другой - в нем сияние.
       Обнялись они, и вдруг доносчик их испугал:
       Один покраснел, смутясь, другой побледнел в тоске.
       И были в этом саду абрикосы, миндальные  и  камфарные,  из  Гиляна  и
    Айн-Таба, и сказал о них поэт:
       Вот абрикос миндальный - как влюбленный он,
       Когда пришел любимый и смутил его.
       А влюбленного в нем довольно качеств, поистине:
       Лицом он желт, и разбито сердце всегда его.
       И сказал о них другой и отличился:
       Взгляни на абрикос ты: цветы его -
       Сады, чей блеск глаза людей радует.
       Как яркие светила, блестят они,
       Гордятся ветки блеском их средь листвы.
       И были в этом саду сливы, вишни и виноград,  исцеляющий  больного  от
    недугов и отводящий от головы желчь и головокружение, а смоквы на ветвях
    - красные и зеленые - смущали разум и взоры, как сказал о них поэт:
       И мнится, что смоквы, когда видно в них белое
       И вместе зеленое среди листвы дерева, -
       То румов сыны на вышках грозных дворцов стоят,
       Когда опустилась ночь, и настороже они.
       А другой сказал и отличился:
       Привет наш смоквам, что пришли
       На блюде в ровных кучках к нам,
       Подобны скатерти они,
       Что свернута, хоть нет колец.
       А другой сказал и отличился:
       Насладись же смоквой, прекрасной вкусом, одетою
       Дивной прелестью и сближающей внешность с сущностью.
       Вкушая их, когда ты их попробуешь,
       Ты ромашки запах, вкус сахара почувствуешь
       Когда же на подносы высыпают их,
       Ты шарам из шелка зеленого уподобишь их.
       А как прекрасны стихи кого-то из поэтов:
       Сказали они (а любит сердце мое вкушать
       Другие плоды, не те, что им так приятны):
       "Скажи, почему ты любишь смокву?" И молвил я:
       "Один любит смоквы, а другой - сикоморы".
       Но еще лучше слова другого:
       Мне нравится смоква лучше всяких других плодов,
       Доспеет когда, листвой обвившись блестящей.
       Она -как молящийся, а тучи над ним дождят,
       И льют своих слез струи, страшатся Аллаха.
       И были в этом саду груши - тирские, алеппские и румские,  разнообраз-
    ных цветов, росшие купами и отдельно..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот шестьдесят пятая ночь
    
       Когда же настала восемьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло
    до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда пришли в сад, уви-
    дали там плоды, которые мы упомянули, и нашли груши тирские, алеппские и
    румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, желтые и  зеле-
    ные, ошеломляющие взор. И поэт сказал о них:
       Порадуйся же груше ты! Цвет ее
       Подобен цвету любящих - бледен оп.
       Сочтешь ее за деву в плаще ее,
       Лицо свое завесой закрывшую.
       И были в этом саду султанийские персики разнообразных цветов,  желтые
    и красные, как сказал о них поэт:
       И кажется, что персики в их саду,
       Когда румянцем ярким покроются,
       Подобны ядрам золота желтого,
       Которых кровью алой покрасили.
       И был в этом саду зеленый миндаль, очень сладкий, похожий на  сердце-
    вину пальмы, а косточка его - под тремя одеждами, творением владыки ода-
    ряющего, как сказал поэт:
       Одежды есть три на теле нежном и сладостном,
       Различен их вид - они владыкой так созданы.
       Грозят они смертью телу ночью и каждый день,
       Хотя заключенный в них и не совершил греха.
       А другой сказал и отличился:
       Миндаль ты не видишь разве, коли средь ветвей
       Покажет его рука закутавшейся?
       Очистив его, мы видим сердце его -
       С жемчужиной оно схоже в раковине.
       Но еще лучше сказал другой:
       Зеленый как красив миндаль!
       Ведь самый меньший руку нам
       Наполнит! Волоски на нем -
       Как безбородого пушок.
       А сердце миндаля найдешь
       И парным и единым ты.
       И как жемчужина оно,
       Что в изумруд заключена.
       А другой сказал и отличился:
       Подобного глаза мои не видели
       Миндалю красой, как распустятся цветы на нем.
       Голова его сединой сверкает блестящею,
       Когда вырос он, а пушок его еще зелен все.
       И был в этом саду боярышник разнообразной окраски, купами и отдельно,
    и сказал о нем кто-то из описывавших такие стихи:
       Взгляни на боярышник, на ветках нанизанный,
       Чванливо, как абрикос, гордится он на сучках.
       И кажется желтизна его смотрящим подобною
       Бубенчикам, вылитым из яркого золота.
       А другой сказал и отличился:
       Вот сидра дерево блещет
       Красой иной каждодневно,
       И ягоды между листьев,
       Когда предстанут пред взором, -
       Бубенчики золотые,
       Повешенные на ветках.
       И были в этом саду померанцы, подобные калгану, и сказал о них  поэт,
    от любви обезумевший:
       Он красен, в ладонь размером, горд в красоте своей,
       Снаружи его огонь, а внутренность - чистый снег,
       Но дивным сочту я снег, не тающий близ огня,
       И дивным сочту огонь, в котором нет пламени.
       А кто-то сказал и отличился"
       Вот дерево померанца. Мнится, плоды его,
       Предстанут когда они глазам проницательных, -
       Ланиты прекрасных жен, убравшихся для красы
       В дни праздника и одетых в платья парчовые.
       А другой сказал и отличился;
       Скажу - померанцев рощи, веет коль ветерок
       И ветви под тяжестью плодов изогнулись,
       Подобны щекам, красой блестящим, когда в часы
       Привета приблизились к ним щеки другие,
       А другой сказал и отличился:
       Оленя попросили мы: "Опиши
       Ты этот сад и в нем померанцы нам".
       И молвил он: "Ваш сад - мой лик, а сорвал
       Кто померанец, тот сорвал жар огня".
       И были в этом саду лимоны, цветом подобные золоту, и спустились они с
    высочайшего места и свешиваются на ветвях, подобные  слиткам  золота,  и
    сказал о них порт, безумно влюбленный:
       Не видишь ли рощи ты лимонной, что вся в плодах?
       Склонились когда, страшна им гибель грозящая.
       И кажется нам, когда пронесся в них ветерок,
       Что ветви нагружены тростями из золота "
       И были в этом саду лимоны с толстой кожей, спускавшиеся с ветвей сво-
    их, точно груди девушек, подобных газелям, и был в них  предел  желания,
    как сказал о них и отличился поэт:
       Прекрасный я увидал лимон средь садов сейчас.
       На ветках зеленых, - с девы станом сравню я их.
       Когда наклоняет ветер плод, он склоняется,
       Как мячик из золота на палке смарагдовой.
       И были в этом саду сладкие лимоны с прекрасным запахом, подобные  ку-
    риным яйцам; и желтизна их - украшение плодов, а запах их несется к сры-
    вающему, как сказал кто-то из описывающих:
       Не видишь ли лимон - когда явится,
       Влечет к себе все очи сияньем
       И кажется куриным яйцом он нам,
       Испачканным рукою в шафране
       И были в этом саду всякие плоды, цветы и зелень и благовонные  расте-
    ния - жасмин, бирючина, перец, лаванда и  роза,  во  всевозможных  видах
    своих, и баранья трава, и мирта, и все цветы полностью, всяких сортов. И
    это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов:
    когда входил в него больной, он выходил оттуда, как ярый лев. И не в си-
    лах описать его язык, таковы его чудеса и  диковинки,  которые  найдутся
    только в райских садах; да и как же нет, если имя его привратника - Рид-
    ван! Но все же между этими двумя садами - различие.
       И когда дети купцов погуляли по саду, они сели,  погуляв  и  походив,
    под одним из портиков в саду и  посадили  Нур-ад-дина  посредине  порти-
    ка..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот шестьдесят шестая ночь
    
       Когда же настала восемьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: "Дош-
    ло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда сели под порти-
    ком, посадили Нур-ад-дина посредине портика на ковре из вышитой кожи,  и
    он облокотился на подушку, набитую перьями страусов, верх которой был из
    беличьего меха, и ему подали веер из перьев страуса, на котором были на-
    писаны такие стихи:
       Вот веер навевает ароматы,
       Подобные духам, в минуту счастья.
       Всегда ведет тот благовонный запах
       К лицу того, кто славен, благороден.
       А потом юноши сняли бывшие на них тюрбаны и одежды и сели,  и  начали
    разговаривать и беседовать, соединяя друг с другом концы слов, и  каждый
    из них вглядывался в Нур-ад-дина и смотрел на красоту его облика. И ког-
    да они спокойно просидели некоторое время, приблизился к ним черный раб,
    на голове которого была кожаная скатерть для кушанья, уставленная  сосу-
    дами из хрусталя, так как один из сыновей купцов наказал перед уходом  в
    сад своим домашним, чтобы они прислали ее. И было на этой  скатерти  то,
    что бегает, и летает, и плавает в морях, - ката, перепелки, птенцы голу-
    бей и ягнята и наилучшая рыба. И когда эту скатерть положили перед  юно-
    шами, они подошли к ней и поели вдоволь, и, окончив есть, они  поднялись
    от трапезы и вымыли руки чистой водой и мылом,  надушенным  мускусом,  а
    потом обсушили руки платками, шитыми шелком и золотыми  нитками.  И  они
    подали Нур-ад-дину платок, обшитый каймой червонного золота, и он  вытер
    руки, а потом принесли кофе, и юноши выпили сколько кому  требовалось  и
    сели за беседу.
       И вдруг садовник того сада ушел и вернулся с корзинкой, полной роз, и
    спросил: "Что вы скажете, господа паши, о цветах?" И кто-то  из  сыновей
    купцов сказал: "В них нет дурного, особенно в розах, от них не отказыва-
    ются". - "Да, - ответил садовник, - но у нас в обычае давать розы только
    за стихи под вино, и тот, кто хочет их взять, пусть скажет  какие-нибудь
    стихи, подходящие к месту". А сыновей купцов было десять человек, и один
    из них сказал: "Хорошо! Дай мне, и я скажу тебе стихи, подходящие к мес-
    ту". И садовник дал ему пучок роз, и юноша взял  его  и  произнес  такие
    стихи:
       "Для роз у меня есть место,
       Они не наскучат вечно.
       Все прочие цветы - войско,
       Они же - эмир преславный.
       Как нет его, так гордятся,
       Но явится - и смирятся".
       Потом садовник подал пучок роз второму, и тот взял его и произнес та-
    кое двустишие:
       "Вот тебе роза, о мой господин,
       Мускус напомнит дыханье ее.
       То дева - влюбленный ее увидал,
       И быстро закрылась она рукавом".
       И потом садовник подал пучок роз третьему, и тот взял его и  произнес
    такое двустишие:
       "Прекрасные розы! Сердце счастливо, видя их,
       А запах напомнит нам о недде хорошем.
       И обняли ветки их с восторгом своей листвой,
       И словно целуют их уста неразлучно".
       Потом садовник подал пучок роз четвертому, и тот взял его и  произнес
    такое двустишие:
       "Не видишь ли роз куста, в котором явились нам
       Столь дивные чудеса, на ветках висящие?
       Они - как бы яхонты, везде окруженные
       Кольцом изумрудов, с ярким золотом смешанных".
       Потом садовник подал пучок роз пятому, и тот взял его и произнес  та-
    кое двустишие:
       "Изумруда ветви плоды несут, и видимы
       Плоды на них, как слитки золотые.
       И как будто капли, что падают с листвы ветвей, -
       То слезы томных глаз, когда заплачут".
       Потом садовник подал пучок роз шестому, и тот взял его и произнес та-
    кое двустишие:
       "О роза-все дивные красоты в ней собраны,
       И в ней заключил Аллах тончайшие тайны.
       Подобна она щекам возлюбленного, когда
       Отметил их любящий при встрече динаром".
       Потом садовник подал пучок роз седьмому, и тот взял  его  и  произнес
    такое двустишие:
       "Вопрошал я: "Чего ты колешься, роза?
       Кто коснется шипов твоих, тут же ранен".
       Отвечала: "Цветов ряды - мое войско,
       Я султан их и бьюсь шипом, как оружьем".
       Потом садовник подал пучок роз восьмому, и тот взял  его  и  произнес
    такое двустишие:
       "Аллах, храни розу, что стала желта,
       Прекрасна, цветиста и злато напомнит,
       И ветви храни, что родили ее
       И нам принесли ее желтые солнца".
       Потом садовник подал пучок роз девятому, и тот взял  его  и  произнес
    такое двустишие:
       "Желтых роз кусты - влечет всегда прелесть их
       К сердцу любящих ликованье и радости.
       Диво дивное этот малый кустик - напоен он
       Серебром текучим, и золото принес он нам".
       Потом садовник подал пучок роз десятому, и тот взял  его  и  произнес
    такое двустишие:
       "Ты видишь ли, как войско роз гордится
       И желтыми и красными цветами?
       Для розы и шипов найду сравненье:
       То щит златой, и в нем смарагда стрелы".
       И когда розы оказались в руках юношей, садовник принес  скатерть  для
    вина и поставил между ними фарфоровую миску, расписанную ярким  золотом,
    и произнес такие два стиха:
       "Возвещает заря нам свет, напои же
       Вином старым, что делает неразумным,
       Я не знаю - прозрачна так эта влага, -
       В чаше ль вижу ее, иль чашу в ней вижу"
       Потом садовник этого сада наполнил и выпил, и черед сменялся, пока не
    дошел до Нур-ад-дина, сына купца Тадж-ад-дина. И садовник наполнил  чашу
    и подал ее Нур-ад-дину, и тот сказал: "Ты знаешь, что это вещь,  которой
    я не знаю, и я никогда не пил этого, так как в нем великое прегрешенье и
    запретил его в своей книге  всевластный  владыка".  -  "О  господин  мой
    Нур-ад-дин, - сказал садовник сада, - если ты не стал пить  вино  только
    из-за прегрешения, то ведь Аллах (слава  ему  и  величие!)  великодушен,
    кроток, всепрощающ и милостив и прощает великий грех. Его милость вмеща-
    ет все, и да помилует Аллах кого-то из поэтов, который сказал:
       Каким хочешь будь - Аллах поистине милостив,
       И коль согрешишь, с тобой не будет дурного.
       Лишь два есть греха, и к ним вовек ты не подходи;
       Приданье товарищей [626] и к людям жестокость".
       А потом один из сыновей купцов сказал: "Заклинаю тебя жизнью, о  гос-
    подин мой Нур-ад-дин, выпей этот кубок!" И подошел другой юноша  и  стал
    заклинать его разводом, и другой встал перед ним на  ноги,  и  Нур-аддин
    застыдился и взял у садовника кубок и отпил из него глоток, но  выплюнул
    его и воскликнул: "Оно горькое!" И садовник сказал ему: "О господин  мой
    Нур-ад-дин, не будь оно горьким, в нем не было бы этих полезных свойств.
    Разве ты не знаешь, что все сладкое, что едят для лечения, кажется  вку-
    шающему горьким, а в этом вине - многие полезные свойства и в  числе  их
    то, что оно переваривает пищу, прогоняет огорчение и заботу,  прекращает
    ветры, просветляет кровь, очищает цвет лица и оживляет тело. Оно  делает
    труса храбрым и усиливает решимость человека к совокуплению, и  если  бы
    мы упомянули все его полезные свойства, изложение, право, бы Затянулось.
    А кто-то из поэтов сказал:
       Я пил и прощением Аллаха был окружен,
       Недуги свои лечил я, чашу держа у губ.
       Смутили меня - я знал греховность вина давно -
       Аллаха слова, что в нем полезное для людей".
       Потом садовник, в тот же час и минуту, поднялся на ноги и, открыв од-
    ну из кладовых под этим портиком, вынул оттуда голову очищенного  сахару
    и, отломив от нее большой кусок, положил его в кубок Нур-ад-дина и  ска-
    зал: "О господин мой, если ты боишься пить вино из-за горечи, выпей  его
    сейчас, - оно стало сладким". И Нур-ад-дин взял кубок и выпил его, а по-
    том чашу наполнил один  из  детей  купцов  и  сказал:  "О  господин  мой
    Нур-ад-дин, я твой раб!" И другой тоже сказал: "Я один из твоих слуг". И
    поднялся третий и сказал: "Ради моего сердца!" И  поднялся  еще  один  и
    сказал: "Ради Аллаха, о господин мой Нур-ад-дин, залечи мое  сердце".  И
    все десять сыновей купцов не отставали от Нур-ад-дина, пока не заставили
    его выпить десять кубков - каждый по кубку.
       А нутро у Нур-ад-дина было девственное  -  он  никогда  не  пил  вина
    раньше этого часа - и вино закружилось у него в мозгу, и  опьяненье  его
    усилилось. И он поднялся на ноги (а язык его отяжелел, и речь его  стала
    непонятной) и воскликнул: "О люди, клянусь Аллахом, вы прекрасны и  ваши
    слова прекрасны, и это место прекрасно, но только в нем недостает  хоро-
    шей музыки. Ведь сказал об этом поэт такие два стиха:
       Пусти его вкруг в большой и малой чаше,
       Бери его из рук луны лучистой.
       Не пей же ты без музыки - я видел,
       Что даже конь не может пить без свиста".
       И тогда поднялся юноша, хозяин сада, и, сев на мула  из  мулов  детей
    купцов, скрылся куда-то и вернулся. И с ним была каирская  девушка,  по-
    добная свежему курдюку, или чистому серебру,  или  динару  в  фарфоровой
    миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце: с  чарую-
    щими глазами, бровями, как изогнутый лук,  розовыми  щеками,  жемчужными
    зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью, как слоновая  кость,
    втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и
    бедрами, как сирийские таблицы, а между ними  была  вещь,  подобная  ко-
    шельку, завернутому в кусок полотна. И поэт сказал о ней такие стихи:
       И если б она явилась вдруг многобожникам,
       Сочли бы ее лицо владыкой, не идолом.
       А если монаху на востоке явилась бы,
       Оставил бы он восток, пошел бы на запад оп.
       А если бы в море вдруг соленое плюнула,
       То стала б вода морская от слюны сладкою.
       А другой сказал такие стихи:
       Прекраснее месяца, глаза насурьмив, она,
       Как лань, что поймала львят, расставивши сети,
       Ее осенила ночь в прекрасных кудрях ее
       Палаткою из волос, без кольев стоящей.
       На розах щеки ее огонь разжигается
       Душою расплавленной влюбленных и сердцем,
       Когда бы красавицы времен ее видели,
       То встали б и крикнули: "Пришедшая лучше!"
       А как прекрасны слова кого-то из портов:
       Три вещи мешают посетить нас красавице -
       Страшны соглядатаи и злые завистники:
       Сияние лба ее, ее украшений звон
       И амбры прекрасной залах в складках одежд се.
       Допустим, что лоб закрыть она б рукавом могла
       И снять украшения, но как же ей с потом быть?
       И эта девушка была подобна луне, когда она становится полной в четыр-
    надцатую ночь, и было на ней синее платье и зеленое покрывало над  блис-
    тающим лбом, и ошеломляла она умы и смущала обладателей разума..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот шестьдесят седьмая ночь
    
       Когда же настала восемьсот  шестьдесят  седьмая  ночь,  она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник того сада привел  юношам
    девушку, о которой мы говорили, что она до предела  красива,  прелестна,
    стройна станом и соразмерна, и как будто о ней хотел сказать поэт:
       Вот явилась в плаще она голубом к нам,
       Он лазурным, как неба цвет, мне казался.
       И, всмотревшись, увидел я в той же одежде
       Месяц летний, сияющий зимней ночью.
       А как прекрасны и превосходны слова другого:
       Плащом закрывшись, пришла она. Я сказал: "Открой
       Нам лицо твое, светоносный месяц, блестящее".
       Она молвила: "Я боюсь позора!" Сказал я: "Брось!
       Переменами дней изменчивых не смущайся ты!"
       Красоты покров подняла она с ланит своих,
       И хрусталь закапал на яхонты горящие.
       И решил коснуться устами я щеки ее,
       Чтоб тягаться с ней в день собрания мне не выпало
       И чтоб первыми среди любящих оказались мы,
       Кто на суд пришел в воскресенья день к богу вышнему.
       И тогда скажу я: "Продли расчет и заставь стоять
       Ты подольше нас, чтоб продлился взгляд на любимую!"
       И юноша-садовник сказал девушке: "Знай, о владычица красавиц  и  всех
    блистающих звезд, что мы пожевали твоего прихода в это место только  для
    того, чтобы ты развлекала этого юношу,  прекрасного  чертами,  господина
    моего Нур-ад-дина. И он не приходил к нам в это место раньше сегодняшне-
    го дня". - "О, если бы ты мне сказал об этом раньше,  чтобы  я  принесла
    то, что у меня есть!" - воскликнула девушка. "О госпожа, я схожу и  при-
    несу тебе это", - сказал садовник. И девушка молвила:  "Делай  как  тебе
    вздумалось!" - "Дай мне что-нибудь, как знак", - сказал садовник. И  де-
    вушка дала ему платок.
       И тогда садовник быстро ушел и отсутствовал некоторое время, а  потом
    вернулся, неся зеленый мешок из гладкого шелка, с двумя золотыми подвес-
    ками. И девушка взяла мешок у садовника и развязала его и вытряхнула,  и
    из него выпало тридцать два кусочка дерева, и девушка  стала  вкладывать
    кусочки один в другой, мужские в женские и женские в мужские, и, обнажив
    кисти рук, поставила дерево прямо, и превратилось оно в  лютню,  полиро-
    ванную, натертую, изделие индийцев. И девушка склонилась  над  ней,  как
    мать склоняется над ребенком, и пощекотала ее  пальцами  руки,  и  лютня
    застонала, и зазвенела, и затосковала по прежним местам, и вспомнила она
    виды, что напоили се, и землю, на которой она выросла и  воспиталась.  И
    вспомнила она плотников, которые ее вырубили, и лакировщиков, что покры-
    ли ее лаком, и купцов, которые ее доставили, и корабли, что везли ее,  и
    возвысила голос, и закричала, и стала рыдать, и запричитала, и казалось,
    что девушка спросила ее об этом, и она  ответила  языком  обстоятельств,
    произнося такие стихи:
       "Была прежде деревом, пристанищем соловьев,
       И ветви я с ними наклоняла свои в тоске.
       Они на мне плакали, я плач их переняла,
       И тайну мою тот плач теперь сделал явною.
       Безвинно меня свалил на землю рубящий лес,
       И сделал меня он лютней стройной, как видите.
       Но только удар о струны пальцев вещает всем,
       Что страстию я убита, ею пытаема.
       И знай, из-за этого все гости застольные,
       Услышав мой плач, пьянеют, в страсти безумствуют.
       И вышний владыка их сердца умягчил ко мне,
       И стали на высшие места возвышать меня,
       Мой стан обнимает та, кто выше других красой,
       Газель черноглазая с истомными взорами.
       И пусть Аллах бдительный нас с нею не разлучит,
       И пусть не живет влюбленный, милых бросающий".
       И потом девушка немного помолчала, и  положила  лютню  на  колени,  и
    склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком. И потом она удари-
    ла по струнам на много ладов, и вернулась к первому ладу,  и  произнесла
    такие стихи:
       "О, если б влюбленного, свернув, посетили,
       То тяжесть с него любви они бы сложили.
       И вот соловей в кустах с ним перекликается,
       Как будто влюбленный он, а милый далеко.
       Проснись же и встань - ведь ночь сближения лунная,
       И мнится, в миг близости сияют нам зори,
       Сегодня завистники небрежны, забыв о нас,
       И струны к усладам нас с тобой призывают.
       Не видишь ты, для любви здесь четверо собраны:
       То роза и мирты цвет, гвоздика и ландыш.
       Сегодня для радости собрались здесь четверо:
       Влюбленный, прекрасный друг, динар и напиток.
       Бери же ты счастье в жизни-радости ведь ее
       Исчезнут; останутся лишь слухи и вести".
       И Нур-ад-дин, услышав от девушки эти стихи,  посмотрел  на  нее  оком
    любви и едва мог владеть своей душой от великой к пей склонности, и  она
    тоже, так как она посмотрела на всех собравшихся  сыновей  купцов  и  на
    Нурад-дина и увидела, что он среди них - как луна среди  звезд,  ибо  он
    был мягок в словах, и изнежен, и совершенен по стройности,  соразмернос-
    ти, блеску и красоте - нежнее ветерка и мягче Таснима, и о  нем  сказаны
    такие стихи:
       Поклянусь щекою и уст улыбкой прекрасных я,
       И стрелами глаз, колдовством его оперенными,
       Нежной гибкостью и стрелою взоров клянусь его,
       Белизной чела, чернотой волос поклянуся я,
       И бровями, что прогоняют сон от очей моих,
       И со мной жестоки в запретах и в повелениях;
       Скорпионами, что с виска ползут, поклянусь его,
       И спешат убить они любящих, разлучая с ним;
       Розой щек его и пушка я миртой клянуся вам,
       И кораллом уст и жемчугом зубов его,
       Стройной ветвью стана, плоды принесшей прекрасные.
       То гранат, взрастивший плоды свои на груди его.
       Поклянусь я задом, дрожащим так, коль он движется,
       Иль покоен он, и тонкостью боков его;
       И одежды шелком, и легким нравом клянусь его,
       И всей красой, которой обладает он.
       Веет мускусом от его дыханья прекраснейшим,
       Благовонье ветра напоено ароматом тем,
       И также солнце светящее не сравнится с ним,
       И луна обрезком ногтей его нам кажется..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.